Предисловие Геше Майкла Роуча к «Освещению истинной мысли»: как самому увидеть пустоту

Линия передачи мудрости в этом мире

В двадцатипятилетнем курсе обучения на «геше» — мастера буддизма — в древней тибетской традиции, изучение пустоты согласно высшей из всех школ начинается лишь после двенадцати лет усердной учёбы и публичных дебатов.

Опирается это изучение, разумеется, на великие древние учения о пустоте, дарованные Владыкой Буддой в таких трудах, как «Сутра Алмазного огранщика» и «Сутра сердца». Но само это понятие настолько трудно и настолько легко понимается неправильно, что начинающий геше вскоре переходит к классическим «шастрам» — средневековым комментариям на эту тему.

Самый ранний из них, который считают величайшим из великих, — это поэтическое изложение Арьи Нагарджуны, озаглавленное «Мудрость», в двадцати семи сжатых главах. Написано оно было около 200 года н. э.; а примерно четыре века спустя блистательный Мастер Чандракирти создал выдающееся объяснение содержания «Мудрости», озаглавив свой труд «Вступление на Срединный путь».

За следующие восемьсот лет в Азии были составлены десятки санскритских классических трудов, разъясняющих эти две работы. А затем появился и этот том, озаглавленный «Освещение истинной мысли», созданный несравненным тибетским учёным Чже Цонгкапой (1357–1419).

Как видите, английский перевод этого труда насчитывает около двух тысяч страниц. Чже Цонгкапа разбирает по косточкам каждый философский вопрос и в своём исследовании побуждает нас взглянуть на предмет со всех возможных сторон. В каком-то смысле, чтобы охватить его мысли во всей их полноте, нужны и мужество, и интеллектуальная выносливость.

И вот, оказавшись — после более чем десяти лет труда — перед задачей написать это предисловие к наконец завершённому переводу, я принялся собирать заметки для своего рода стандартного научного обзора содержания этого великого классического труда.

Поездка к Башне

В разгар этой работы меня попросили прочитать цикл лекций примерно для тысячи человек в Сиане — древней столице золотой эпохи Китая, эпохи династии Тан. Эта династия датируется 618–907 годами н. э., и даже в её ранние годы население столицы (в те времена она называлась Чанъань) было примерно в сто раз больше, чем в Лондоне того же периода.

[]Темой моего выступления должно было стать исследование того, что в классических текстах называют «путём видения» — первого прямого соприкосновения человека с абсолютной реальностью, с пустотой. Во время этих лекций мне выпала честь посетить Большую пагоду диких гусей (показана здесь), где около 650 года н. э. великий мастер Сюаньцзан (602–664) начал свой грандиозный труд — перевод множества из тех 650 буддийских классических текстов, которые он собрал за семнадцать лет странствий по многочисленным королевствам Индии и прилегающих к ней земель.

Полагаю, под влиянием этого вдохновения я решил не читать учёный доклад о пустоте, а вместо этого подробно рассказать о своём собственном прямом её переживании.

Это произошло 28 июля 1975 года, когда мне было двадцать два. Прямое восприятие пустоты кем-либо на этой планете со времён Владыки Будды случалось, пожалуй, лишь раз в несколько сотен лет. Когда я её увидел, я инстинктивно почувствовал, что не должен ни с кем делиться этим переживанием, — возможно, потому что карма неверия человеку, у которого было прямое восприятие пустоты, крайне тяжела; да и, в конце концов, тому, кто сам этого не пережил, было бы очень трудно, если вообще возможно, подтвердить истинность моих слов.

Сейчас мне семьдесят три, и я страдаю болезнью почек четвёртой стадии, которая вполне может потребовать пересадки почки. Возможно, мне осталось в этом мире не так уж много времени. Когда на прошлой неделе я поднялся, чтобы обратиться к слушателям в Сиане, я принял для себя решение: я постараюсь во всех подробностях рассказать о своём прямом переживании пустоты, чтобы вдохновить тех, кто меня знает и поверит моему рассказу; а ещё чтобы оставить как можно более полное свидетельство о том, чего человек может ожидать от такого прямого переживания, и вдобавок — мои самые лучшие советы, которые помогли бы обычному человеку этого достичь.

Я лично убеждён: если любой обычный человек уделит серьёзное время изучению подлинных классических текстов о пустоте — таких как этот перевод — и притом будет внимательно следовать советам, которые я здесь даю, то у него есть хороший шанс достичь этой редчайшей цели за одну эту краткую жизнь.

Как упорядочить переживание: четыре истины арьи и шестнадцать аспектов

Будда учил в этом мире более четырёх десятилетий после своего просветления, и самое первое учение, которое он дал, по сути, было описанием того, как напрямую увидеть пустоту, используя то, что мы называем «четырьмя истинами арьи», или «четырьмя высшими истинами». Тот, кто прошёл через само переживание прямого видения пустоты, может сказать — из личного опыта, — что эти четыре истины дают безупречную структуру, чтобы описать это переживание и помочь другим к нему прийти.

Прежде всего стоит сказать несколько слов о самом названии — «четыре истины арьи». Это перевод исходного санскритского выражения «чатур арья сатьяни» (в точной транслитерации — catur ārya satyāni). Слово «чатур» здесь означает «четыре»; тот же корень мы встречаем в некоторых английских словах, пришедших из санскрита, — например, в слове quart (кварта – единица объёма). Тот же древний корень есть и в русском — и у нас он даже ближе к санскритскому «чатур»: «четыре», «четверть», а если приглядеться, то и «четверг» — четвёртый день недели.* (примечание переводчика)

Слово «арья» буквально означает «возвышенный»: когда нам всё же удаётся напрямую увидеть пустоту, мы поднимаемся на более высокую ступень эволюции — примерно такова разница в уме между доисторической амёбой и Альбертом Эйнштейном. В древней литературе того, кому удалось достичь прямого восприятия пустоты, называют «арья», то есть, «высшей» формой жизни.[1]

Сатьяни — множественное число от слова «истина», или «реальность». В конечном счёте оно родственно английскому слову is («есть»).

В ранние годы, когда буддийскую классику только начали переводить на английский, это выражение перевели неправильно — как «четыре благородные истины», — и, к сожалению, оно так и закрепилось. А называть эти четыре именно «истинами арьи», или «высшими истинами», крайне важно: ведь именно эта высшая реальность освобождает нас от всякой боли и смерти в этой жизни.

Важно уточнить, что именно делает человека «высшим», когда он напрямую увидел пустоту. Чтобы по-настоящему это оценить, нам нужно признать два факта о нашей жизни — неоспоримых, но таких, от которых мы обычно прячемся.

Прежде всего, основная природа нашей обычной человеческой жизни — это боль. Мы можем родиться в богатой стране, а можем родиться в бедной. Во втором случае мы всю жизнь страдаем от таких бед, как нехватка еды и жилья. Но даже в первом случае мы проживаем свой короткий, отпущенный нам срок и постепенно — неизбежно — становимся старыми и немощными, чтобы в конце концов умереть и потерять всё и всех, кто нам дорог. Настаивать, будто обычная жизнь не обязана идти именно так, — просто безнадёжное упрямство.

Когда мы прикасаемся к пустоте — когда мы становимся арьей — этот процесс начинает обращаться вспять. Это как если бы одна-единственная раковая клетка проникла в самую сердцевину нашего тела и теперь стала бы разрастаться и разрушать всю нашу жизнь. Только вот в случае арьи можно сказать, что прямое видение пустоты вставляет в самый наш центр одну клетку вечной алмазной жизни — клетку, которая будет разрастаться и должна разрастаться, пока мы наконец не превратимся в бессмертных существ вечной радости (вместе со всеми, кого мы любим).

Итак, страдание — это первая неоспоримая истина о нашей жизни, а смерть — вторая. Та самая смерть — с потерей всего и всех, кто нам дорог, включая нас самих. Но у истины о смерти есть и вторая половина, отрицать которую станет разве что глупец.

Когда вы бросаете пару игральных костей, выпасть может лишь ограниченное число вариантов. Каждая грань кости — это своё число, от 1 до 6. Поэтому, если бросить сразу две такие кости, всего возможно только 11 разных комбинаций: суммы от 2 до 12.

Вероятность того, что выпадет какое-то конкретное число, — 1 из 11: если бросить кости сто раз, то в среднем, например, число 12 выпадет девять раз — в 9% случаев. Если не случится ничего совсем уж странного, не может быть, чтобы 12 не выпало ни разу, — особенно если бросать кости миллиард или триллион раз. Ну, вы поняли.

Неоспоримая истина, стало быть, в том, что если мы однажды родились в этой жизни, то можем родиться и во второй раз, и в миллиардный. Вы можете сказать, что не верите в это, — можете сказать, что ваш народ или ваша страна в это не верит, — но тогда вы просто упрямы или предвзяты. Если рассуждать трезво — по одной лишь голой правде — не может быть, чтобы всё это не повторилось: раз мы однажды пришли в такую жизнь, прожили её и рухнули в безнадёжную боль и смерть, то же случится и снова.

Мы пришли сюда однажды — значит, придём опять. Остановить этот процесс может только арья — и перенаправить его к вечной жизни, полной радости, вместе со всеми, кого мы любим.

Нам нужно прикоснуться к пустоте.

Шестнадцать моментов

Традиционно, за последние двадцать пять веков традиции мудрости в восточной части нашего мира, эти четыре факта жизни — Четыре высшие истины — разделили на шестнадцать разных аспектов: по четыре на каждую истину.

Эти шестнадцать подразделений, разумеется, дают нам более глубокое понимание тех четырёх истин, к которым они относятся. За тысячелетия эти подразделения называли по-разному.

Одно такое название на тибетском — «нампа» (в техническом написании rnam-pa). Оттенок смысла здесь — шестнадцать «типов», или «аспектов». В этом же контексте встречается и «кечикма» (пишется skad-cig-ma), что означает «миг во времени». Отсюда и одна традиция, согласно которой прямое восприятие пустоты проходит за пятнадцать или шестнадцать миллисекунд, и в каждую миллисекунду мы напрямую воспринимаем очередной аспект или черту четырёх истин.

Есть и третья традиция — она встречается, например, в сутре самого Владыки Будды под названием «Осознавания чистой реальности» (Саддхарма-смритьюпастхана), где эти шестнадцать называются «исследованиями» реальности.[2]

Во время моего собственного прямого восприятия пустоты — примерно за пятьдесят лет до того, как я пишу эти строки, — я прошёл через ряд отчётливых, отдельных, необычайных и прямых пониманий сразу после самого прямого соприкосновения с пустотой. У каждого понимания было своё отчётливое начало и конец, оно поднималось и опадало, как отдельная океанская волна у берега.

В часы после прямого соприкосновения с пустотой каждое из этих пониманий длилось в среднем несколько минут. Поэтому в этом вопросе я следую за высшими школами исторического буддизма и не стал бы описывать эти понимания как нечто, что возникало и исчезало за одну-единственную миллисекунду.

Скорее, я назвал бы их «моментами понимания», а не «аспектами» или «миллисекундами», — в том смысле, в каком «момент» теплоты с любимым человеком может пройти за минуту с небольшим, а может длиться и целый час, пусть и незаметно.

Логика четырёх

Традиционно в буддийских писаниях четыре истины перечисляют в двух разных порядках.

На самом деле более распространённый порядок кратко описывает автор нашего «Освещения истинной мысли» — а это, как вам следует понимать, величайшее и самое обстоятельное изложение пустоты из всех, что были написаны в истории. Оно вбирает несколько самых мощных описаний пустоты, когда-либо созданных на этой планете, — от «Сутры сердца» (Владыка Будда, 500 год до н. э.) к «Мудрости» Арьи Нагарджуны (ок. 200 года н. э.), к текущему «Вступлению на Срединный путь» Мастера Чандракирти (ок. 625 года н. э.), к несравненному «Руководству к образу жизни бодхисаттвы» (Мастер Шантидева, ок. 750 года н. э.).

Несравненный Чже Цонгкапа (1357–1419) далее приводит один из вариантов порядка четырёх истин так:

Так почему же высших истин ровно четыре? То, что предстоит принять или отбросить тем, кто наделён пониманием, всегда относится к одной из двух категорий: к тёмной стороне или к стороне света. А у каждой из этих двух есть ещё два деления: причина и следствие.[3]

То есть первая истина — это следствие с тёмной стороны жизни: истина арьи о страдании. Вторая истина — её причина, тоже на тёмной стороне: то, что мы называем истиной арьи об источнике страдания.

Третья истина — это то, куда мы хотим прийти: истина арьи о прекращении страдания. А четвёртая истина арьи — это путь к тому прекращению боли.

Иногда, чтобы понять глубже, четыре истины перечисляют в порядке причина—следствие / причина—следствие. Тогда мы получаем: причины боли; сам факт боли; причины свободы; и наконец саму свободу.

«Истина» — это сама вещь

Кстати, очень важно понять, что четыре истины — это не утверждения о фактах: первая истина, к примеру, — это не понятие и не утверждение о том, что «жизнь — это страдание».

Скорее, каждую из истин следует принимать как её прямое переживание: когда мы режем палец на кухне, сама эта боль и есть «истина» арьи, или реальность страдания. Когда мы останавливаемся посреди нарастающего раздражения на того, кто только что сказал нам что-то недоброе, — потому что понимаем, что на самом деле этот человек происходит из семян в нашем уме, посеянных там тогда, когда мы сами когда-то раньше обошлись с кем-то недобро, — сама эта пауза и есть истина арьи о прекращении боли.

Логика шестнадцати

Логика, стоящая за порядком четырёх моментов внутри каждой из четырёх истин, не так уж ясна. Начнём с того, что есть даже вопрос, сколько моментов заключено в каждой — четыре или три.

То есть название каждой из четырёх высших истин повторяется среди четырёх моментов, которые она содержит, — так что кажется, будто моментов, или аспектов, у этих четырёх в сумме может быть даже не больше двенадцати, а вовсе не шестнадцать.

Чтобы прочувствовать эту проблему, давайте перечислим все шестнадцать в их традиционном порядке. Та самая сутра самого Владыки Будды — «Осознавания чистой реальности» — служит типичным источником:[4]

A. Моменты истины страдания

[1] Непостоянство

[2] Страдание*

[3] Пустота

[4] Отсутствие собственной природы

B. Моменты истины источника страдания

[5] Источник*

[6] Причина

[7] Родник

[8] Фактор

C. Моменты истины прекращения страдания

[9] Прекращение*

[10] Покой

[11] Красота

[12] Выход

D. Моменты истины пути к прекращению страдания

[13] Путь*

[14] Логика

[15] Средство

[16] Метод

Уже здесь мы видим, что там, где общее название истины повторяется как один из четырёх аспектов, или моментов, каждой из них (мы отметили его звёздочкой), оно не обязательно даже стоит первым из четырёх перечисленных, — а это изрядно сбивает с толку, если они призваны заново обозначить название группы.

Есть один традиционный источник, отстаивающий именно такое понимание, — это «Обширный комментарий к сутре под названием „Уничтожение галактики“», написанный в средневековой Индии мастером по имени Кармаваджра (обратный перевод с тибетского Las kyi rdo-rje).[5] И всё же мы видим ряд более ранних источников, включая наши «Осознавания чистой реальности», которые, похоже, трактуют четыре момента как равнозначные подкатегории каждой из четырёх истин.

Вот как та сутра, «Осознавания чистой реальности», описывает различие между шестнадцатью моментами:

[1] Непостоянство,

поскольку связано с причинами и факторами,

которые его порождают

[2] Страдание,

поскольку оно и вправду причиняет боль

[3] Пустота,

потому что она лишена чего-либо отдельного

[4] Отсутствие собственной природы,

потому что оно лишено всякого действия

само по себе

[5] Источник,

потому что он вступает в действие через факторы

[6] Причина,

потому что она соответствует своему результату

[7] Родник,

потому что он действует через всевозможные

побуждения

[8] Фактор,

потому что он в полном согласии

со своими результатами

[9] Конец,

потому что он — полное устранение

негативных эмоций

[10] Покой,

потому что мы полностью

погасили огонь

всего, что связано с

негативными эмоциями

[11] Красота,

потому что она — самое

важное, что есть в мире

[12] Выход,

потому что он — уход из

круговорота боли навсегда

[13] Путь,

потому что он — то единственное

что позволяет нам достичь

просветления и свободы

[14] Логика,

потому что она полностью

вне всякой ошибки

[15] Средство,

потому что все высшие существа

пребывают в нём, всегда

[16] Метод,

потому что он кладёт абсолютный конец

всему, что связано с

негативными эмоциями, здесь, в

круговороте боли.

Важно отметить, что во всех буддийских писаниях за двадцать пять веков — от времён Будды и до наших дней — нет более подробного или конкретного описания этих шестнадцати частей четырёх высших истин, чем то, что мы видим здесь.

Поскольку санскрит лежит в основе английского языка, некоторым нашим читателям будет полезно узнать санскритские эквиваленты названий шестнадцати моментов. Вот они — вместе с тибетским соответствием, что важно, ведь за последние примерно шестьсот лет было создано так много значимых тибетских классических текстов. Произношение здесь и того и другого упрощено до ближайших английских звуков.

А. Моменты истины страдания (духкха, дук-нгел)

[1] Непостоянство (анитья, митакпа)

[2] Страдание (духкха, дук-нгел)

[3] Пустота (шунья, тонгпа)

[4] Отсутствие собственной природы (анатма, дакмей)

Б. Моменты истины источника страдания (самудая, кунджунг)

[5] Источник (самудая, кунджунг)

[6] Причина (хету, гью)

[7] Исток (прабхава, раб ту кьева)

[8] Фактор (пратьяя, кьен)

В. Моменты истины прекращения страдания (ниродха, гокпа)

[9] Прекращение (ниродха, гокпа)

[10] Покой (шанта, шива)

[11] Красота (пранита, гьяномпа)

[12] Выход (нихсарана, нгепар джунгва)

Г. Моменты истины пути к прекращению страдания (марга, лам)

[13] Путь (марга, лам)

[14] Логика (ньяя, рикпа)

[15] Средство (пратипатти, друппа)

[16] Метод (найрьяника, нгепар джинпа)

Наше отношение к четырём

Знаменитая тема из великих книг звучит так: каким должно быть наше отношение к каждой из этих четырёх высших истин? Классический ответ на этот вопрос содержится в «Высшей линии» — прославленном труде будущего Будды, Майтреи, продиктованном великому Арье Асанге около 350 года н. э.:

Болезнь — то, что вам предстоит в себе распознать. Причина болезни — то, от чего вам следует избавиться. А затем счастливое здоровье — то, чего нам нужно достичь; и лекарство, которое к нему ведёт, — то, что нам нужно применить.

Точно так же истина страдания — то, что нам предстоит в себе распознать. Истина причины этого страдания — то, от чего нам следует избавиться. Истина прекращения страдания — то, с чем нам нужно встретиться; а истина пути, ведущего к этому прекращению, — то, что нам нужно применить.[6]

Прямое видение пустоты — единственный метод, который помогает нам достичь этих правильных отношений с четырьмя истинами. А когда мы достигаем такого правильного отношения, мы свободны от всякой нынешней и будущей боли. Несравненный Арья Нагарджуна говорит об этом так, в своей «Нити драгоценностей», втором послании королю:

Если мы поистине способны

Познакомиться

С шестнадцатью аспектами —

С непостоянством

И прочим, что составляет

Суть четырёх истин —

Тогда мы способны

Устранить все наши

Негативные эмоции,

Вместе со всеми

Их глубинными семенами.

Облака в небе исчезают;

Лёд на озере тает;

Свеча угасает —

И точно так же наш ум

Полностью освобождается.[7]

И хотя, таким образом, наше идеальное отношение к четырём истинам в целом вполне ясно, к этому моменту нашего разговора мы понимаем: за всю письменную историю буддизма нам ни разу не дают описания того, как именно выглядят эти шестнадцать подразделений истин в реальной жизни. А значит, мы так и не узнаём по-настоящему, что должно происходить во время прямого восприятия пустоты, — того, что повсеместно называют самым важным мгновением во всей жизни буддиста.

Поэтому дальше я предлагаю провести параллель между каждым из знаменитых шестнадцати мгновений, связанных с прямым восприятием пустоты, и моим собственным уникальным опытом того времени. За пять десятилетий, что прошли с того события, я не могу сказать, что лично встречал другого человека, который видел пустоту напрямую, — хотя, конечно, такой человек может жить где-то в мире, где мне не довелось бы с ним соприкоснуться. Но я могу сказать, что, если бы сегодня жил другой такой человек, он занимался бы во многом тем же, чем и я: например, торговлей алмазами или сохранением и переводом классических трудов буддизма.

Иначе говоря, вполне может оказаться, что в этом мире больше нет ни одного живущего человека, кто мог бы выстроить те связи, которые я предложу далее. Возможно, со временем придёт кто-то, кто сумеет сделать это точнее; но до тех пор, я убеждён, совершенно необходимо, чтобы я приложил к этому все силы. По меньшей мере эти размышления помогут посеять в моих читателях нужные семена — те, что помогут им и самим увидеть пустоту напрямую.

Шестнадцать разбросаны

Одна мысль стала мне ясна за десятилетия, прошедшие с тех пор, как я «прикоснулся к алмазному миру»: шестнадцать мгновений в реальной жизни не выстраиваются аккуратно под четырьмя истинами так, как это подсказывало бы писание. В сохранившихся изначальных учениях Владыки Будды (где четырём истинам посвящено более шестисот упоминаний) мы видим, что даже сама идея четырёх мгновений для каждой из четырёх истин, возможно, была введена просто ради удобства, ради симметрии: в более ранних источниках, к примеру, для некоторых истин упоминается больше четырёх.

Отсюда видно, что на деле теория ложится на настоящее переживание не так ровно, как можно было бы ожидать, — и на своём опыте я убедился именно в этом. То есть в реальном времени нам, возможно, придётся «перескакивать туда-сюда», чтобы найти все шестнадцать настоящих переживаний у человека, который в самом деле их пережил.

Одно из первых, что понимаешь на самом опыте: хотя многие из этих шестнадцати переживаний действительно происходят уже после прямого восприятия пустоты, после него наступают не все шестнадцать — часть из них случается ещё раньше. Лично я считаю, что в моём случае «активный» отсчёт шестнадцати начался месяцев за шесть до прямого восприятия, причём некоторые из этих моментов рождались из опыта прошлых жизней. Но могу добавить, что все шестнадцать в том или ином виде произошли к концу того дня, который я называю «Алмазным днём», — дня моего прямого восприятия пустоты, того самого дня в июле 1975 года.

Семь групп

Оглядываясь назад, я вижу, что моё собственное прямое переживание пустоты можно разложить на семь разных, вполне определённых промежутков времени; и мне думается, что, если я построю изложение вокруг них, это поможет вам посеять семена того же переживания и заодно точнее понять шестнадцать особых моментов. Вот перечень этих семи групп переживаний:

Группа 1

Влияния прошлых жизней

Группа 2

Подготовка к алмазному миру

Группа 3

Кастрюля на плите

Группа 4

Прикосновение к алмазу

Группа 5

Сразу после

Группа 6

Оставаться рядом с алмазами

Группа 7

Передать дальше, и следующие пятьсот лет

Группа первая. Влияния прошлых жизней

Пять тигрят

К счастью, у идеи искать корни прямого восприятия пустоты — назовём их „шестнадцатью корнями“ — в одной из прошлых жизней есть очень важный прецедент. История начинается в давно минувшие времена, с принца по имени Махасаттва: Великолепное Мужество.[8]

В день, вполне обычный для отпрыска древнего индийского королевского рода, принц Махасаттва вместе с друзьями и родными гуляет по лесу — часто это заповедный участок окрестных земель, отведённый лишь для удовольствия большой правящей семьи.

Махасаттва отбивается от остальных спутников, и ноги уводят его в особенно густую и тёмную часть леса. Вдруг у самых своих ног он видит великолепную тигрицу, лежащую в изнеможении, при смерти от голода и жажды. У её сосков висят пятеро крошечных тигрят — тоже на краю гибели, — они сосут там, где молоко уже не идёт.

Принц размышляет всего несколько мгновений, прежде чем понимает, что должен сделать: он тихо ложится рядом с тигрицей, придвигая к ней тёплый запах собственного тела, своей плоти.

Но зверь слишком слаб, чтобы даже укусить его и что-то съесть. Принц встревожен, но находит решение. Он поднимается, отламывает сухую ветку с соседнего дерева и вспарывает ею борозды на груди и животе, и кровь хлещет наружу.

Он снова ложится, и, к счастью, тигрица может слизать кровь и вернуть себе силы. Скоро она сможет съесть и плоть — и тогда для её пятерых детёнышей появится молоко.

И, соскальзывая в смерть, принц произносит последнюю молитву: «Пусть, съев моё тело и выпив мою кровь, вы, пятеро детей и ваша мать, станете моими первыми учениками, когда в грядущие времена я достигну собственного просветления, став буддой».

И вот, спустя, быть может, бесчисленные жизни, случается так, что принц рождается вновь — уже другим принцем: Сиддхартхой, будущим буддой нашего собственного мира. Как мы слышали, принца тщательно ограждают от боли и страдания, но в конце концов он всё же видит старость, болезнь и смерть — и решает оставить дворцовую жизнь ради поисков решения.

В обществе пяти лесных отшельников-медитаторов он вступает в пору радикального поста и практики, изнуряя свое тело и ум. Со временем он приходит к пониманию, что эти крайности ему не помогают, — и избирает срединный путь простоты с заботой о собственном здоровье.

Так со временем Сиддхартха достигает собственного состояния будды, сидя в медитации под священным деревом в месте под названием Ваджрасана — „Алмазный трон“ — известном позднее как Бодхгая. Говорят, что семь недель он хранил молчание о своём просветлении, полагая, что никто не сможет понять его описание — и то, как достичь этого самому.

Но по истечении этих недель он наконец решает попробовать обучать. Он разыскивает прежнюю пятёрку друзей, и те замечают его, идущего к ним через открытое поле.

«А вот и этот бездельник, Сиддхартха! Тот, что бросил настоящую духовную практику!»

«Давайте не будем обращать на него внимания! Сделаем вид, будто не замечаем, как он подходит! И самое главное — не окажем ему никакого почтения!»

Все соглашаются — кроме того, что, по преданию, один из них, их предводитель по имени Каундинья, не чувствует уверенности в этом замысле. И вдруг Будда — теперь носящий имя Гаутама, или «Главный бык стада», — уже стоит посреди них. И вдруг все они чувствуют, что попросту не могут не оказать ему почтения: готовят ему подушку, чтобы он сел, помогают сложить его верхнее одеяние.

И всё же прозвище для него у них есть — «Младший», — и они начинают называть его так прямо при нём.

«Нет-нет, — поправляет он их. — Может быть, прежде я и был „Младшим“, но теперь я — нечто большее». И он рассказывает историю своего просветления, и эти Пятеро верят ему.

«Тогда, просим, научи нас, как и нам самим достичь этой цели», — умоляют они.

[]

Сам Будда — и даже это его имя означает «Тот, Кто Знает Все Вещи» — должен решить, какое единственное, самое мощное наставление из тысяч учений, что он даст за всю оставшуюся жизнь, предложить в начале своим первым ученикам.

И этим учением были четыре высшие истины. Он прошёл его трижды — всего двенадцать идей (не путать с шестнадцатью аспектами). Пятеро — первые пять учеников — были Каундинья, Ашваджит, Бхадрика, Вашпа и Маханама.[9] Говорят, что после первого прохождения учения о четырёх истинах Каундинья (возможно, из-за своих сомнений насчёт «Младшего») достигает прямого восприятия пустоты; и после этого Владыка Будда называет его «Каундинья, который понимает всё». Затем, по мере того как истины повторяются, остальные четверо тоже напрямую постигают пустоту.[10]

Эти пять первых учеников были, конечно же, теми пятью тигрятами из глубокой древности — которые благодаря той связи посеяли семена, чтобы напрямую увидеть пустоту. А их мать, Тигрица, между прочим, переродилась как Махапраджапати. Это мачеха принца Сиддхартхи, что вырастила его после того, как его мать умерла вскоре после его рождения, — и со временем стала первой буддийской монахиней в этом мире.[11]

Так мы видим, какое мощное влияние оказывает опыт прошлых жизней на достижение цели — прямого прикосновения к пустоте. Давайте посмотрим на некоторые из тех, что заложили основу для моего собственного переживания пустоты.

Танец в церкви

В день моего прямого восприятия пустоты в 1975 году у меня были также прямые восприятия моих будущих жизней, которые я опишу ниже. При этом могу прямо сказать, что за всю эту жизнь у меня не было ни единого прямого восприятия прошлых жизней. Но иногда я всё же составляю для себя список событий, впечатлений или побуждений в этой жизни, на которые — по логике — должны были сильно повлиять события из моих прошлых жизней.

[]

С самых первых лет жизни меня сильно тянуло находиться внутри церквей, и одно из первых и самых сильных моих воспоминаний связано с часовней под названием «Святой Августин у моря», которая в то время (примерно в 1957 году, когда мне было пять лет) выглядела так, как на фотографии, что вы видите здесь, — это здание сгорело при пожаре в 1960-х, и на его месте построили здание в очень современном стиле, которое стоит там и поныне, вполне действующее.

Должно быть, я был тогда в детском саду или только пошёл в первый класс. Помню, что родители детей были тесно связаны со школой и хотя бы раз в неделю привозили всем домашние обеды. Директором школы был добрый, чудесный священник, а в моём классе была немолодая учительница, женщина, чьё имя я не могу вспомнить.

[]Иногда она вела нас всех в часовню. Она расставляла нас по проходам между красивыми деревянными скамьями с их приятным древесным запахом, к которому примешивается аромат Тихого океана сразу за стенами, — мы в Санта-Монике, красивой приморской части Лос-Анджелеса.

И затем она велит нам танцевать: «Просто танцуйте!» Недавно в интернете я нашёл эту фотографию той самой первой часовни; и именно здесь мы танцевали — маленькие дети, что смеялись от радости, кружились и носились, где вздумается, по церкви, среди ангелов и крестов, и солнечный свет лился на алтарь.

В буддизме нас побуждают пользоваться логикой и доверять ей так же, как мы доверяем собственным глазам и ушам. Я так же уверен, что для того, чтобы пережить всё это, у меня было некое прежнее благословение, — как у тех тигрят было благословение встретить Сиддхартху и ступить на путь, чтобы напрямую увидеть пустоту. Я не могу увидеть случившееся напрямую — лишь тем несомненным чутьём, что есть у всех нас: чутьём того, как вещи происходят из чего-то другого, бывшего прежде них.

Есть и ещё, и мне в радость рассказать это вам. Надеюсь, это не покажется утомительным или слишком нескромным. Спасибо, что хотите узнать всё это.

Мне кажется важным, что эта часовня, названная в честь христианского святого Августина, находилась в районе Лос-Анджелеса под названием Санта-Моника: по-испански это «Святая Моника», мать Августина. «Лос-Анджелес», конечно, означает «Город ангелов», и мне всегда казалось благословением родиться в местах с такими названиями. Всякой меняющейся вещи во вселенной нужна причина; и я чувствую, что за эти названия — для меня, в том месте, где я родился, — ответственны семена от поступков, которые я совершил в прошлой жизни. И снова вспомните пять тигрят: всё устроено именно так, признаём мы это когда-нибудь или нет. Случайностей не бывает.

Всех Святых

Когда мне исполнилось шесть, наша семья переехала в Финикс, штат Аризона, — в то время это был совсем небольшой город. Мой отец строил дома, целые кварталы домов, и он верно предвидел, что Финикс будет расти: сейчас он в десять раз больше, чем когда я был мальчишкой.

Я пошёл в первый класс государственной школы (что в Аризоне означает «не частной» — места, куда все рабочие семьи отдавали своих детей) под названием «Мэриленд». И снова я думаю, что это отражение хороших семян из моей прошлой жизни: и эта школа, и моя следующая школа — Вашингтонская государственная высшая школа — были полны детей самых разных рас, все жили в согласии, и учителя там были превосходные.

[]

Например, мой учитель в шестом классе — Майкл Блум (здесь ему за восемьдесят) — терпеливо провёл нас через углублённую английскую грамматику и разбор предложений по членам; частое написание сочинений; алгебру; астрономию; практическую химию; и лет за двадцать до первого компьютера Apple настоял, чтобы мы освоили двоичный код на старых перфокартах: «Компьютеры станут важной штукой в будущем!»

Вдобавок он был полупрофессиональным игроком в бейсбол и в американский футбол, что делало его в нашей школе безусловным героем. Ещё он был набожным иудеем — большая редкость в нашей общине в те дни — и многому научил меня о религиях мира по потрясающему собранию книг у себя дома. Иногда летом родители отпускали нас на особые частные занятия с ним в школе, в наше свободное время, и это было изумительно.

И снова я упоминаю об этом лишь потому, что, должно быть, посеял в прошлой жизни мощные хорошие семена, раз в этой жизни встретил столько превосходных учителей. Мне выпало удовольствие встретиться с мистером Блумом лет шестьдесят спустя, за ужином со мной и моей женой Вероникой, и он показал мне истрёпанный бумажный бланк теста на IQ, который когда-то дал мне пройти и хранил всё это время.

Вот какие преданные своему делу учителя окружали меня в детстве; и я верю, что уже само рождение в стране и в мире, которые в целом отстаивают хорошее образование для всех детей страны, само по себе есть свидетельство того, что все мы накопили в прошлых жизнях необычайную карму.

Но самым драгоценным в те годы была церковь Всех Святых.

Моя мать — хотя отец не так чтобы очень — была очень религиозной, в самом хорошем смысле. То есть не сильно привязанной к одной религии в противовес другой, а преданной последовательницей религиозного учения о том, что мы должны служить всем вокруг во все дни нашей жизни. Даже будучи матерью четверых шумных мальчишек, она находила время, например, добровольно возить больных и стариков на приёмы к врачам и в продуктовый магазин.

И вот уже в шесть лет я каждое воскресенье ходил в церковь, особенно с матерью, и учился тому, что значит молиться, слушать святые книги и проповеди. Я прошёл то, что в нашей церкви называлось конфирмацией, — обучение для молодых людей, дающее им право причащаться: вкушать обрядовые хлеб и вино, что символизируют тело и кровь Иисуса Христа, Великого Жертвующего, принца-Махасаттву, с которым мы каждую неделю проводили время.

Это так сильно отличалось от школьного образования — и всё же чувствовалось, что одно с другим сочетается идеально: школа — чтобы научиться удовлетворять наши мирские нужды, церковь — чтобы научиться удовлетворять наши вечные нужды.

В отличие от ужасов, что мы слышим о некоторых церквях и священниках, наша церковь — Всех Святых — была своего рода раем посреди города Финикса. Территория была красивой и ухоженной, как и сам собор. Священники были необыкновенными людьми.

Отец Пол, например, когда-то был лихим охотником-звероловом в горах Аляски; однажды он оказался заперт в маленькой хижине посреди глуши, заваленный многими футами тяжёлого снега. Выкопаться он не мог никак и сел, готовясь умереть. Он молился о том, что — если каким-то чудом кто-нибудь окажется рядом и надумает откопать его и спасти ему жизнь — он обещает стать священником. Именно так и случилось, и мы, мальчишки, были в полном восторге оттого, что тайнам религии нас учит настоящий мужчина.

Вскоре мама записала моего старшего брата Джеффа и меня в алтарники — так тогда называли мальчиков лет десяти-шестнадцати, которые помогали священникам во время воскресных богослужений. Главной нашей обязанностью было помогать священникам готовить священные хлеб и вино и подавать их прихожанам, пришедшим на службу.

Здесь есть история, которой мне хотелось бы поделиться — снова лишь затем, чтобы обозначить очертания моих прошлых жизней, готовясь увидеть пустоту напрямую. В моей церкви было, наверное, несколько тысяч прихожан, и потому по воскресеньям мы служили три разные службы. В 7:15 утра шло святое причастие — когда каждый конфирмованный вкушает тело и кровь Христовы; и это была служба для самых стойких, тех, кто любил более традиционную литургию, отведённую для этого часа.

В 9:30 приходили семейные — особенно те, у кого были дети: детей отводили в соседние классы на религиозные занятия, чтобы родители могли спокойно побыть в церкви. А в 11 утра появлялись всевозможные сони, которые не могли добраться до церкви раньше.

Священники и алтарники готовились в особых, священных боковых комнатах, что выходили к большому алтарю собора; там мы готовили Святые Дары и помогали друг другу облачиться в церковные одежды. А когда огромный орган разражался первыми нотами, мы торжественно выходили к алтарю, перед сотнями верующих.

Только вот в тот раз, на ранней службе в 7:15, мы вышли к алтарю — а в церкви не сидело ни единого человека.

Мы со старшим братом Джеффом взволнованно переглянулись. «Может, нас отпустят домой!» — говорил этот взгляд.

Отец Пол обернулся к нам и другим священникам.

— Помните, — тихо сказал он. — Иисус говорил: где один или двое соберутся во имя Его — там Он будет с нами. Мы проведём службу!

И мы провели — мы бережно прошли всё причастие целиком, будто перед нами, как обычно, сидели сотни людей. Для нас с братом это стало определяющим мгновением жизни. Священник очень долго, со всей тщательностью, вёл самую священную для христианина церемонию — пусть даже ради всего троих или четверых из нас, служителей. Это и вправду было между нами и Иисусом, лично, а не ради тех, кто на нас смотрит. И снова я искренне убеждён, что у этого события была причина, и что причина эта лежала где-то в моих прошлых жизнях.

Мой отец и многие мужчины средних лет из нашего прихода прошли через страшные кровавые сражения Второй мировой войны, которая закончилась всего за семь лет до моего рождения. Это были крепкие, бывалые люди, и они устроили при нашей церкви отряд бойскаутов.

Это была группа примерно из сотни мальчишек одиннадцати-семнадцати лет, детей из семей нашего прихода. Наши отцы, закалённые войной, раз в месяц вывозили нас в далёкие леса и пустыни Аризоны на три дня — походы, восхождения в горы и наука выживания в дикой природе.

Частью подготовки было то, что каждый из нас, мальчишек, — чтобы получить заветное звание «Скаут-орёл» — должен был пройти двадцать один курс под руководством мастера в каждом предмете. Это были крайне полезные умения: например, чинить электропроводку; ремонтировать машину; быть ответственным гражданином своей общины и страны; оказывать первую помощь и всё в таком роде.

Отряд у нас был очень деятельный и успешный, и с помощью семьи мне удалось дойти до Скаута-орла. Знаю, это звучит наивно, но представьте, каково это — иметь кармические семена, чтобы встретить целую организацию и преданную группу прекрасных взрослых мужчин, примеров для подражания, которые научили тебя почти всему, что нужно для успешной и здоровой жизни. И снова я считаю это урожаем, поднявшимся из многих-многих семян, посеянных в жизнях до моего рождения.

Пение

Ещё мама записала нас в церковный хор — он был прекрасно устроен, и у него были особые облачения, похожие на одежды священников и служек. Я пел в хоре что-то около десяти лет, тем самым участвуя в большинстве церковных служб, что проходили за это время.

Знаю, многим покажется наивным, что юноша в облачении ходит туда-сюда по церковному проходу и поёт гимны, но на самом деле это и само по себе глубокое религиозное переживание. Хормейстеры у нас были очень преданные своему делу и умелые, и я помню одну (имени её не припомню), особенно строгую и требовательную.

Однажды мы все репетировали гимн в репетиционной комнате, и вдруг она сломалась и разрыдалась за пианино. Кое-кто из нас бросился к ней — можем ли мы чем-то помочь: «Нет-нет, дети. Со мной всё хорошо. Всё в порядке. Просто эта песня... слишком красива, и я заплакала — от радости!» Вот каких людей изливали семена моих прошлых жизней.

Этот интерес к музыке рос, и со временем я вступил в хор в высшей школе. Нашего руководителя звали мистер Шоу, и у него было явное пристрастие к религиозной музыке; мы месяцами разучивали хор «Аллилуйя» из «Мессии» Генделя и каждый год исполняли его для родителей и друзей. И это я тоже считаю пришедшим из времён до моего рождения.

Когда мне было лет двенадцать, мы с братом собрали рок-н-ролльную группу, которая сначала называлась «The Gremlins» («Гремлины»), а потом стала «Hymn» («Гимн»). Родители к тому времени уже развелись (что за семя из прошлой жизни?), и два брата продали дробовик, из которого отец охотился и который бросил у нас в гараже; на эти деньги мы купили гитары.

[]

В старшей школе мы написали и сыграли перед аудиторией из нескольких сотен учеников и учителей рок-оперу по жизни Иисуса — как раз перед тем, как другая такая опера, «Иисус Христос — суперзвезда», стала огромным хитом по всем Соединённым Штатам. Помню, как однажды ночью мы пробрались в собор нашей церкви и сфотографировали, как участники нашей группы поднимают гитары в подношении Кресту. И снова всё это было для нас очень серьёзно, и, я думаю, нас вдохновляли некие глубокие, древние силы.

Главной группой тех дней были «Битлз» — четверо молодых англичан, которые в итоге продали, по оценкам, больше миллиарда пластинок. Это было во времена до интернета и цифровой музыки: те альбомы были виниловыми и продавались в картонной обложке, так что миллиард — это что-то почти невероятное!

И снова я принимаю за толчок из прошлой жизни то, что для меня «Битлз» пели необычайно вдохновляющие песни о нашей внутренней жизни, о мире и об общественной ответственности. Когда я учился в университете, я взял передышку и отправился вместе с другом-музыкантом в Индию на поиски «Битлз», которые уехали туда и научились играть на нескольких традиционных индийских инструментах.

[]Меня самого очень вдохновлял классический ситар — сложная разновидность гитары примерно с двадцатью струнами. Путешествуя почти без денег, в предгорьях Гималаев (семена прошлого) я научился играть на нём у замечательного музыканта-мусульманина по имени Мубарак Масих (он на снимке). Это был один из первых мостиков, которые я перекинул к духовности Востока; и пришёл он ко мне через рок-н-ролл, в который были так влюблены все мы, молодые. Песня The Beatles «In My Life» выражает для меня мои самые глубокие чувства в этой жизни.

Книги

А ещё были книги: разные — для школы и для церкви, но в конце концов сливавшиеся в единое просветлённое целое.

Грубоватый, крепкий аляскинский зверолов, отец Пол нёс двойную службу и вёл ещё и наши занятия по Библии, позже по воскресеньям. Библия — особенно Новый Завет, слова божественной мудрости, произнесённые Христом, — казалась мне чем-то необычайным. Мы пользовались старым переводом короля Якова, который я, как буддийский переводчик с многолетним стажем, могу назвать одним из величайших переводов, когда-либо сделанных.

Вдобавок у нас была «Книга общих молитв», в которой содержались все службы и обряды нашей церковной жизни. Её перевёл и составил Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский, в Англии, в 1549 году — а значит, она отчасти пересекается по времени с жизнью Уильяма Шекспира.

Многим из нас казалось, что эта молитвенная книга так красноречива и полна смысла, что, должно быть, сам Шекспир как-то повлиял на её редактуру. Была ещё история, выросшая из глубокой преданности Кранмера заветам Христа — в том числе тому, что на причинённое нам зло надо отвечать ещё большей добротой, чем прежде. Рассказывают, что люди даже обкрадывали Кранмера, зная, что в ответ он предложит им ещё больше денег, чем они украли. То, что мне встречались такие книги, я тоже считаю тем, что вытекло из семян моих прошлых жизней.

Я ясно помню день, когда отец Пол вошёл в наш детский класс воскресной школы и выложил на стол новые книги, которые нам предстояло изучать. Сначала это были труды великого христианского мыслителя К. С. Льюиса, среди них его несравненные «Письма Баламута». Это записки, которые Дьявол шлёт своему племяннику, советуя, как совратить молодого человека; замысел проваливается, когда юноша умирает с мыслью о служении окружающим. И никто не забудет похожего на Христа льва Аслана из детских историй Льюиса — «Хроник Нарнии».

Но венцом всего стало то, что отец показал нам небольшую стопку книг некоего Дж. Р. Р. Толкина — близкого друга Льюиса — под названием «Властелин колец» и сказал, что здесь мы узнаем ещё больше о высшей ценности принесения себя в жертву ради других. Это было за целых сорок лет до того, как вышли фильмы про «Властелина колец». Какие же семена породили все эти книги и учителей, что находили их для нас, в моём мире!!

В школе и дома я открыл для себя и научную фантастику; и снова — она не просто случайно прошла мимо: её вложил мне в руки Майкл из прошлой жизни. Мама совершила ошибку, сказав, что я могу вступить в «Клуб научной фантастики», который каждый месяц присылал новые книги, и заказывать сколько угодно дополнительных томов. Вскоре стены нашего гаража были забиты книгами, которые я проглатывал одну за другой.

Думаю, писателем-фантастом, повлиявшим на меня сильнее всех, был блистательный Роберт Э. Хайнлайн, соединявший пророческую научную точность с необычайным взглядом на общество. Здесь мне вспоминается «Чужак в чужой стране» — глубокое исследование этики и нашей ответственности перед обществом; очень рекомендую эту книгу как лучшую художественную книгу, что я когда-либо читал. Я так и не забыл последних слов книги под названием «Древо времени», написанной больше шести десятилетий назад Дэймоном Найтом: «Бог не рождается за один день».

[]Эти сочинения вдохновили меня писать самому, и в старших классах я «совершенно случайно» попал на необычный двухлетний ускоренный курс письма, который вела миссис Кэтрин Мортенсен, выпускница Чикагского университета, — а тот в ту пору «совершенно случайно» выпускал «Чикагское руководство по стилю», письменный стандарт для всех Соединённых Штатов.

Миссис Мортенсен была на пороге выхода на пенсию и оказалась очень строгой, требовательной наставницей. Каждый из её ста с лишним учеников должен был каждый день писать сочинение, и до глубокой ночи она внимательно читала все до единого и давала автору подробные советы, как их улучшить. По сути, у неё было два правила. За каждое слово, написанное в сочинении с ошибкой, оценка падала на целый балл: «4-ка» превращалась в «3-ку», а с такой в колледж уже не поступишь. Нам ничего не оставалось, как научиться писать грамотно и придирчиво проверять правописание. Второе правило гласило: то же самое ждёт тебя, если ты «раздуваешь» сочинение — если используешь больше слов, чем нужно, или говоришь слишком много при слишком малом смысле. Мы все привыкли получать оценки повыше за большее число слов, и это второе правило далось нам большим трудом.

Когда я приближался к окончанию школы, я подал документы больше чем в десяток колледжей — от Гарварда до Академии береговой охраны (чтобы порадовать отца), — и меня приняли во все. Я выбрал Принстон, потому что меня привлекло слово «принц» в названии; ни одного из этих мест я прежде и не видел. В тот же самый момент я получил «личное» приглашение от президента Соединённых Штатов посетить Белый дом, чтобы получить медаль Президентского стипендиата: от каждого штата выбирали одну девушку и одного юношу.

Я упоминаю об этом, потому что и правда не верю, будто был одним из двух лучших учеников на сто тысяч школьников Аризоны в тот год. Я искренне убеждён, что за всеми этими событиями стояли силы прошлых жизней. Одна важная особенность кармы в том, что относительно небольшое действие или мысль может расцвести в событие, меняющее жизнь, — многие жизни спустя.

В Принстоне — хотя это была эпоха вьетнамской войны, радикальных движений за мир и хиппи, выступавших против этой войны, — я продолжал служить в церкви: прислуживал при алтаре и вызывался помогать бедным и голодным в разных странах. По выходным я также продолжал работать волонтёром в «Объединённых сельскохозяйственных рабочих» — организации, посвящённой тому, чтобы улучшить условия жизни рабочих-иммигрантов на фермах в США. Меня определили в помощь замечательному священнику-активисту по имени отец Джим; мы работали очень усердно и многого добились.

Первая встреча с буддизмом

Я поступил на кафедру религии и, естественно, сосредоточился на курсах христианской мысли, ведь ещё раньше меня уже пообещали Епископальной богословской семинарии в Бостоне, чтобы я сам стал священником. В Принстоне было всего два курса по буддизму, но я почему-то уклонялся от того, чтобы их взять; думаю, у меня было предчувствие, что стоит мне это сделать — и я уже никогда не вернусь. И всё же в конце концов я записался на вводный курс буддизма, который читал профессор Уильям Лафлёр.

Доктор Лафлёр вырос в Соединённых Штатах, но молодым учёным уехал в Японию и увлёкся поэзией буддийских мудрецов — таких, как Сайгё, живший в XII веке; он сделал одни из первых английских переводов этой классики. К тому же доктор Лафлёр был очень модным молодым профессором в эпоху, помешанную на моде; мы, студенты, обожали, что он мог закончить лекцию о средневековой японской буддийской поэзии, а потом выйти и запрыгнуть в свой броский красный спортивный «Файрбёрд» автомобиль.

И снова — это наверняка был опыт прошлых жизней, что привёл меня в его аудиторию: слушать его чудесные объяснения буддийской мысли и медитации, жадно впитывать его идеи. В это время — был примерно 1973 год — я узнал, что моя мать тяжело больна раком. Был один нежный момент, когда она позвала нас, четверых сыновей, в свою маленькую спальню и сказала, что хочет нам кое-что показать. Мы были потрясены, когда она начала расстёгивать блузку, но она настояла: есть нечто, что мы должны увидеть.

Смело она указала на уплотнение в груди и сказала нам, что у неё рак, и что она вполне может от него умереть. Она попросила каждого из нас потрогать это уплотнение, чтобы мы его не боялись, а потом спокойно рассказала, как собирается уходить и как постарается сделать всё возможное, чтобы все мы были устроены. Оглядываясь назад, я поражаюсь её мужеству и спокойствию — и снова не могу не верить, что её создало моё прошлое добро.

Вернувшись в Принстон, я был на середине своего второго курса по буддизму у профессора Лафлёра; занятия в Принстоне и правда были разбросаны по огромному кампусу, и на переход от одного к другому у нас было лишь несколько минут — я спешил.

Подходя к корпусу 1879, я увидел студента из своей группы, сидевшего снаружи под деревом. Это был юноша из Индии, чьего имени я не знал, но учился он со мной в одной группе. Взглянув на него, я увидел, что он в точности похож на Владыку Будду, сидящего под деревом Бодхи на самом пороге просветления. Он машет мне, подзывая, — я колеблюсь, я никогда не опаздывал на занятия и теперь опоздаю, если остановлюсь поговорить с ним, — но что-то подсказывает мне, что это важно. Я сажусь рядом с ним.

— Твоя мать умирает, — говорит он. Не знаю, откуда он это знал.

— Да, — киваю я.

— Ты хочешь ей помочь, — продолжает он.

— Да, — снова говорю я.

Он смотрит мне прямо в глаза. «Этот университет, Принстон, — одна из величайших школ в мире. Но здесь нет совершенно ничего, что помогло бы твоей матери или помогло бы тебе понять, почему она умирает».

Я не ответил. Правда его слов была очевидна. В Принстоне не было — и до сих пор нет — ни одного академического курса о том, как научиться умирать или как по-настоящему помочь другому человеку, который умирает. Что странно, ведь умирание — это то, что предстоит каждому из нас. Я смотрю ему в глаза и вижу там правду.

Больше ничего не было сказано. Мы встали, вошли внутрь и успели на занятие вовремя.

Идя по коридору, я прохожу мимо доски объявлений кафедры религии, сплошь увешанной записками. Там, сбоку, — дешёвый синий листок бумаги с картинкой. Я вглядываюсь. На нём стоят три тибетских буддийских монаха и смотрят в камеру: один лама постарше в середине и двое помощников помоложе по бокам. Они выглядят по-настоящему умиротворёнными и счастливыми. У них до смешного широкие улыбки.

Под фотографией — объявление о курсе полного погружения в буддизм, который должен пройти в крохотном институте в предгорьях Гималаев. Я сразу понимаю, что должен поехать; в конце концов, сам Будда только что это предсказал!

Почему меня потянуло к одному-единственному крошечному клочку бумаги — во всём моём тогдашнем мире? Почему меня так притянули эти одежды, в первый же раз, когда я их увидел? Почему мне суждено было и самому, годы спустя, стать монахом и геше? Ничто из происходящего в этом мире не может произойти без причины — причины, что была создана до этого.

Принстон с радостью одобрил мою поездку и даже выдал мне мои стипендиальные деньги за семестр наличными, чтобы оплатить дорогу и взносы. Так вышло потому, что меня уже однажды арестовали за то, что я помогал перекрыть — мирным, ненасильственным образом — вход в исследовательский центр на кампусе, занятый созданием напалма получше для войны, что шла в тот момент во Вьетнаме.

Напалм — это разновидность желе из чистого бензина. Его закладывают в бомбу, пролетают над вьетнамской деревней и сбрасывают бомбу, и это желе разбрызгивается на всех подряд — мужчин, женщин, детей — прилипает к коже и прожигает тело насквозь: мучительная смерть.

Принстон предупредил меня, что если меня арестуют снова, то отчислят навсегда. Но напалм всё ещё производили. Мы все понимали, что меня арестуют снова, окажись я где-нибудь поблизости в ближайшие месяцы. Я улетел в Индию — и остальное, для меня, уже история.

Годы спустя я еду в машине по Австралии, где читаю несколько лекций о «Сутре Алмазного огранщика». Мой водитель — преданный буддист, а ещё университетский профессор и состоявшийся архитектор. Я замечаю ему, как прекрасны его настрой и устремления.

— Ох, Геше Ла, это не я! — возражает он.

— Ну тогда — кто же?

— О, это Джо — во всём этом виноват Джо!

Я чувствую лёгкий укол ревности. Неужели у него есть ещё один буддийский учитель с Запада? И кто вообще этот Джо?

— А кто такой Джо? — спрашиваю я.

Он радостно смеётся.

— О, Джо — это я! Это моя прошлая жизнь! Сразу видно, он наверняка был удивительно хорошим человеком! Смотрите, куда он меня привёл!

Сад

Есть ещё один, самый сильный для меня, знак того, как усердно я трудился в прошлой жизни; и помните: смысл всех этих воспоминаний в том, чтобы выстроить опытную версию четырёх истин арьи, которая — на мой взгляд — впервые начала складываться задолго до той жизни, в которой я напрямую увидел пустоту.

После развода моя решительная мама вернулась в колледж, чтобы получить диплом учителя, а затем, оставшись единственным кормильцем для нас, четверых мальчишек, пошла работать учительницей в начальной школе. Она любила указывать нам, что её учительская зарплата была меньше, чем у городского мусорщика.

Однажды она пришла домой и объявила нам, четверым мальчишкам, что на предстоящем ужине в честь Дня благодарения у нас будут гости, — а этот ужин всегда был большим событием в нашем доме, с огромным пиром, несмотря на наши финансы.

Мы не особо обратили на это внимание, и утром назначенного дня возились в гараже над самодельным гоночным автомобилем, который пытались построить. Я лежал под машиной, что-то там мастеря; ворота гаража были открыты; мне были видны только шины и нижняя часть милого автомобильчика «Карманн Гиа», который подъехал и припарковался неподалёку. Дверца открывается, и на тротуар ступают туфли на высоких каблуках, а к ним прилагаются ноги, которыми мальчишки-подростки очень даже заинтересовались бы.

Это всё, что нам видно, но и этого достаточно, чтобы вскочить, броситься в дом, отмыть руки от смазки и переодеться в чистое.

Оказалось, что у маминой коллеги-учительницы, Аниты Хэнкок, было четыре восхитительные дочери, как раз нашего возраста. Меня самого сразу же покорила младшая, которую звали Вероника. У меня было чувство, будто мы знали друг друга уже давно, ещё до того, как вообще встретились. Вот разговор между мной и мамой после того, как дамы Хэнкок в тот день ушли.

Я: «Мам! Мне очень нравится одна из дочерей, по имени Вероника! Как думаешь, я мог бы позвать её на свидание?»

Мама: «Что ж, Майк, тебе повезло. Они оставили здесь кастрюльку, и нам надо вернуть её. Почему бы тебе не отвезти её туда завтра?»

Я: «И что мне делать?»

Мама: «Позвони в дверь, и если откроет мама, объясни, что принёс кастрюльку, но обязательно шагни за порог, чтобы она не смогла закрыть дверь. А потом поверни разговор к тому, чтобы позвать её дочь на свидание!»

Мамы — Повелительницы Вселенной, и план сработал безупречно. Мы с Вероникой сходили вместе в кино, а потом долго гуляли по прекрасному саду при моей церкви. Там, в Саду, — наедине друг с другом — на протяжении бесчисленных вечеров моя Леди учила меня. С учётом того, чему я научился, и нашего брака, который тянется вот уже почти шестьдесят лет, я логически убеждён, что мы, должно быть, были тесно связаны за много жизней до этого. И то, чему она учила меня, наедине, все эти десятилетия, — я верю — подготовило меня к тому, чтобы прикоснуться к Алмазному миру и пройти Алмазным путём.

Назначение аспекта

Здесь я предлагаю сделать паузу и назначить один из шестнадцати моментов сразу всей совокупности этих переживаний прошлых жизней, подтверждённой неизбежной логикой: ни одна произведённая вещь во вселенной не может возникнуть без своих собственных причин, а каждое из событий, которые я описал здесь про мою раннюю жизнь, — от танцев в часовне до священных прогулок по церковному саду — есть произведённая вещь. У каждого из них должны были быть свои причины в промежутке времени, предшествующем ему. А единственным доступным для этого временем могла быть лишь одна или несколько прошлых жизней.

Каждое из описанных здесь событий помогло мне увидеть пустоту напрямую, и само это переживание — самое важное, какое только может быть у любого человеческого существа в стремлении прекратить страдание и привести всех существ к нескончаемому счастью. Поэтому нам придётся назначить все эти события вместе четвёртой высшей истине: истине пути к концу страдания.

Внутри этой одной истины — снова — есть четыре «аспекта», или момента, которые мы перечислили для неё выше: путь, логика, средство и метод. Какой из этих четырёх мы назначим здесь — это, по правде говоря, вопрос суждения. Похоже, ни один из моментов ни одной из истин не следует непременно в каком-то определённом порядке; и ни один из моментов ни разу не был описан настолько конкретно — ни разу за последние двадцать пять веков, — чтобы мы могли с уверенностью соотнести его с каким-то определённым личным переживанием, хотя в конечном счёте это должно быть именно таким переживанием.

На мой взгляд, после двадцати пяти лет напряжённой учёбы на курсе геше и такого же числа лет той же напряжённости после его окончания, аспект [14] — аспект «логики» (на санскрите «ньяя») — это самый логичный аспект истины пути, чтобы назначить его событиям этих прошлых жизней. Дело в том, что даже арье обычно нужна безошибочная логика, чтобы воспринять эти события прошлых жизней, которые, должно быть, и запустили его постижения внутри нынешней жизни.

На этом мы завершили первую из наших семи групп переживаний на общем пути к тому, чтобы напрямую достичь пустоты. Теперь мы готовы перейти ко второй группе.

Группа вторая. Подготовка к алмазному миру

В медитации и вне её

Есть важная мысль, которую пора высказать в нашем исследовании четырёх высших истин. В писаниях эти четыре истины традиционно делятся на переживания, происходящие во время глубокой медитации, и переживания, происходящие вне такой медитации. Это прекрасно совпадает с моим собственным личным опытом.

Техническую терминологию здесь можно выразить по-тибетски как ньям-шак (в техническом написании mnyam-bzhag) и джетоп (пишется rjes-thob). В этом случае ньям-шак относится к периоду, проведённому внутри прямого восприятия пустоты, тогда как дже-топ относится к своего рода «попкорновому» периоду, когда постижения очень активно выскакивают сразу после — когда мы уже находимся скорее в дискурсивном состоянии ума.

В некоторых традиционных буддийских системах это отражено в словах шепа (в техническом написании shes-pa) и супа (в техническом написании bzod-pa). Шепа означает «понимание» и снова относится к периоду внутри постижения. Супа обычно означает «терпение», но может нести и смысл «мастерства» — в том смысле, что мы выходим из прямого постижения и вступаем в период, когда начинаем ценить его. Связанное с этим постижение может быть прямым восприятием пустоты, а может касаться и других тем.

Эти различения могут помочь нам понять шестнадцать моментов четырёх истин подробнее. Мы только что закрепили один из этих шестнадцати за ранними переживаниями нынешней жизни, которые тянутся назад, к выведенным логически исходным переживаниям прошлых жизней. Многие из этих переживаний были бы вне медитации. И по моему личному опыту то же самое верно для большинства остальных из шестнадцати — даже в нынешней жизни.

Связь с пятью путями

Здесь самое время поговорить о взаимосвязи между четырьмя истинами, моими собственными переживаниями и традиционной схемой постижения, известной как «пять путей». Пять путей используются, чтобы описать период от того момента, когда человек по-настоящему начинает интересоваться духовными вопросами, и вплоть до самого просветления.

Первый путь называется «путём накопления» и относится именно к периоду духовного поиска в нашей жизни, запущенному каким-нибудь травмирующим событием — например, смертью родителя. В это время личной боли мы начинаем «накапливать» хорошие кармические семена, необходимые, чтобы на третьем пути увидеть пустоту напрямую.

Второй путь называется «путём подготовки» и относится к напряжённому периоду интеллектуальных пониманий, которые прямо прокладывают дорогу к прямому восприятию пустоты. Третий же путь — это важнейший «путь видения», указывающий на само прямое восприятие.

За ним следует «путь привыкания» — довольно долгий период, в течение которого мы привыкаем к тому, что увидели во время прямого восприятия и сразу после него. Это привыкание затем приводит нас к самой нирване и к просветлению.

«Нирвана» буквально означает «задувание» и есть окончательное уничтожение всех отрицательных эмоций, достигнутое постижениями, связанными с тем, чтобы увидеть пустоту напрямую. И наконец, бесчисленные писания описывают, как — если эта нирвана сопровождается тем, что мы называем «бодхичиттой», то есть сильным намерением помочь всем существам во вселенной, — тогда мы приходим к нашему собственному полному просветлению и сами становимся буддой. И вот эта нирвана и состояние будды и есть пятый и последний путь, известный как «путь без-учения».

Давайте теперь посмотрим на эти пять «путей», или состояний духовного роста, на моём собственном конкретном примере. И снова: это не ради хвастовства или ложных заявлений. Я искренне лишь надеюсь помочь вам самим прийти к прямому восприятию пустоты.

Первый путь: накопление печали

Как я уже намекал выше, именно болезнь и смерть моей матери, думаю, и вывели меня на первый из пяти путей к пустоте. Она любила нас, четверых братьев, с неизменной преданностью: несмотря на жестокость, которую пережила в браке (насколько помню, включая побои), несмотря на тяжёлое безденежье и на изнурительный труд дома и на работе, она никогда не переставала щедро дарить горячую любовь и заботу — и нам, и другим людям, и юным ученикам, которых встречала в жизни.

В трудные годы с моим отцом он приучил её пить — на уровне молодого матроса, вернувшегося с войны, — и она стала алкоголичкой. В тот день, когда она ушла, чтобы начать новую жизнь с нами, четырьмя мальчишками, она бросила разом. Видеть, как она пробивается обратно к нормальной жизни, в красивый дом, который заработала сама, а потом смотреть, как рак забирает её жизнь, — вот что стало для меня первым из пяти путей.

По факту я увидел пустоту напрямую в течение четырёх месяцев после её очень мучительной смерти; брат нашёл её на полу, и вся кровь её жизни растеклась вокруг — рак прогрыз крупную артерию. В руке она держала Библию — и в этом была вся она.

Первая из четырёх высших истин — это, конечно, истина страдания, а первым [1] из шестнадцати аспектов, которые мы перечислили выше, было непостоянство, или «анитья» на санскрите. Печальная смерть моей матери и была для меня этим самым аспектом в реальной жизни.

Пустота иного рода

В некоторых из четырёх аспектов первой высшей истины — истины страдания — есть нечто сбивающее с толку, и здесь мы могли бы остановиться и это прояснить. Как мы увидим ниже, когда дойдём до «кастрюли на плите» и следующих за ней прозрений, понимание пустоты — не то, что отличает этот первый путь, путь накопления печали о неизбежном ходе, который примет наша здешняя жизнь.

И всё же здесь есть два аспекта, которые словно бы отсылают к этому пониманию, и нам нужно объяснить, почему они оказались тут, вне надлежащего порядка.

Первый из них [3] так и называется — «пустота» (на санскрите «шунья»). Учитывая его место в списке, нам следует понимать его как продолжение непостоянства и страдания, о которых мы только что говорили. Нужно понимать его как пустоту жизни, лишённой смысла.

Буддисты веками говорили, что всякая сторона нашей жизни есть страдание, но наш собственный опыт как будто этому противоречит. Здесь мне вспоминается пример моего отца. Он вырос в простой семье на Среднем Западе Соединённых Штатов, без больших денег, но их хватало, чтобы сводить концы с концами. Когда разразилась Вторая мировая война, он был ещё подростком, но пошёл на военную службу добровольцем.

Его определили служить на подводной лодке в Тихом океане — служба крайне опасная и тяжёлая: за годы войны множество подлодок просто исчезло, о них больше никто ничего не слышал, и они, надо думать, лежат на дне океана, полные мёртвых моряков.

Когда несколько лет спустя он вернулся — живым и намного, намного старше, — отец вспоминал погоду и хозяйственные возможности портовых городов, через которые прошёл за войну: таких мест, как Лос-Анджелес или Сан-Диего. Думаю, на иных солдат пережитая война действует так, что они возвращаются с сильным желанием преуспеть в оставшейся жизни, — и мой отец был из таких.

Он набросился на жизнь с азартом, осваивая ремесло застройки — возводил целые кварталы семейных домов. Благодаря ему появились целые районы и в Лос-Анджелесе, и в Сан-Диего, — и (по принципу «то густо, то пусто») он заработал много денег. В свои лучшие годы он купил и заново отделал очень дорогой дом у самого океана; встретил и взял в жёны совершенно особенную вторую жену; и даже приобрёл довольно большой списанный военный корабль — для ночных застолий с выпивкой и рыбалки в море, в компании друзей.

А потом — вскоре после того, как ушла мама, — он тоже заболел раком и умирал долго и мучительно. В моём мире это и стало тем аспектом, или «моментом», [3] пустоты как составляющей истины страдания: что в конце концов от всей жизни моего отца — от успеха, имущества, друзей — не осталось буквально ничего. И все мы движемся к тому же самому концу.

Следующий и последний аспект истины страдания называется [4] «отсутствие собственной природы» (на санскрите «анатма»). И снова: если брать его в обычном значении, этот момент относится ниже, к третьей истине — истине прекращения страдания. Я бы сказал здесь, что страдания в нашей жизни — в конечном счёте — таковы, какими мы сами их делаем: сами по себе они ни такие и ни другие.

Это связано с одной из главных буддийских практик — превращать несчастья в путь для продвижения. Разрывы с друзьями, распад браков, потери на работе часто оборачиваются именно так: радуга, выходящая после дождливого дня. Потеря обоих родителей оставила меня словно выброшенным на мель в этой жизни, — но зато я стал открыт для тех, кто ещё придёт: для будущих отцов Тимов, профессоров Лафлёров и Кхенов Ринпоче.

Второй путь: подготовка к видению

Здесь я хотел бы начать записывать целый ряд переживаний, которые традиционно отнесли бы ко второму пути — пути подготовки к тому, чтобы прикоснуться к пустоте напрямую. Как разложить все эти события по шестнадцати моментам, нам ещё предстоит поработать: опять же, у нас нет исторических свидетельств, достаточно ясных, чтобы сильно нам помочь.

Прежде всего, я в итоге взял больше года перерыва в обычной учёбе на степень в Принстоне, чтобы учиться в предгорьях Гималаев. То были благословенные для академического мира времена, когда нас поощряли выбираться из университетов и на собственном опыте узнавать другие культуры. Большую часть семестра я провёл в учёбе у тех трёх радостных монахов с фотографии. Первым здесь был Геше Нгаванг Дхаргье, получивший степень геше, или «Мастера буддизма», после двадцати пяти лет учёбы в монастыре Сера, который до Культурной революции в Китае был одним из древнейших и крупнейших монастырей в истории, с тысячами монахов.

Геше Дхаргье помогали два молодых тулку. «Тулку» — это монах, которого считают перерождением ушедшего буддийского мастера, вернувшимся новым младенцем, чтобы и дальше помогать людям. Первым здесь был Шарпа Тулку, Тензин Тринлей Ринпоче, ставший мне близким другом и наставником за время той учёбы. Его сопровождал Кхамлунг Ринпоче — ещё одно юное перерождение и добрый друг. Подростками оба жили в монгольской общине беженцев в Хауэлле, штат Нью-Джерси, с которой мы вскоре познакомимся. Английский они выучили в местной средней школе и переводили для Геше Дхаргье на наших занятиях в Гималаях.

Во время этой учёбы я получил весть от мамы, что её попросили оставить работу в начальной школе, потому что рак добрался до мозга и у неё случались эпилептические припадки — иногда прямо на глазах у её пятиклассников. Шарпа Ринпоче предложил, что я, возможно, захочу привезти её сюда, в Гималаи, чтобы её полечили мастера тибетской медицины, а также чтобы она встретилась с высокими ламами, которые смогли бы помочь ей пройти через процесс умирания, если до этого дойдёт.

Так я и сделал; мама, разумеется, в итоге устроила уроки рисования для местных детей-беженцев, а через месяц-другой мы решили, что безопаснее вернуть её в Штаты: теперь у неё часто случались сильные эпилептические припадки. Но нам с ней выпала глубокая честь вместе посещать ежедневные занятия, которые вёл Геше Дхаргье, — она сидела, прислонённая к колонне и укутанная в одеяла. Вместе мы изучали «Руководство к образу жизни бодхисаттвы» — очень знаменитое изложение буддийских совершенств и пустоты, написанное индийским мастером пустоты VIII века Шантидевой. В нынешнем переводе этот текст, кстати, играет важную роль; а я в итоге написал в Принстоне свою дипломную работу с отличием о том, как в нём изложено совершенство даяния.

Когда стало ясно, что мне придётся вернуться в Штаты и привезти маму домой, чтобы она ушла в кругу семьи, я начал расспрашивать об учителях, которые могли бы найтись в окрестностях Принстона. Так я узнал о Кхене Ринпоче Геше Лобсанге Тарчине, и уже через несколько недель после возвращения в США побывал на его лекциях — и в Колумбийском университете, и в Принстоне — на такие темы, как пустота согласно «Сутре сердца».

После выпуска из университета, как я расскажу ниже, я смог приступить к изучению классики буддизма — особенно Высшего знания, или Абхидхармы, и Логики, или Праманы, — прямо у Кхена Ринпоче, по два-три часа каждый день, чаще всего наедине. Немаловажно и то, что, живя вместе с Кхеном Ринпоче, я оказывался в двух минутах ходьбы от единственного сохранившегося в западном полушарии экземпляра Кангьюра — собрания классических буддийских текстов, не говоря уже о собственном немалом собрании рукописей самого Ринпоче. Эта ранняя работа в философской традиции буддизма оказалась решающей для моего прямого восприятия пустоты; и первейшей здесь была идея чи-чедрак, которую совершенно необходимо усвоить, прежде чем мы сможем увидеть пустоту. Так что давайте теперь немного в неё углубимся.

Чи-чедрак: качество и характерное

Молодые монахи в одном из крупных монастырских университетов обычно начинают изучать буддийскую логику очень рано — скажем, лет в пятнадцать или даже раньше; и всё потому, что ясное мышление совершенно необходимо для всех формальных занятий и для работы на монастырском дворе для дебатов, над которой они будут трудиться следующие двадцать пять лет, пока не сдадут экзамены на геше.

Этот предмет восходит к самому Будде — знаменитому своими философскими дебатами с другими мыслителями его времени — и изучается ныне в основном по средневековому тексту под названием «Комментарий к достоверному восприятию», написанному индийским мастером Дхармакирти около 650 года н. э.

Молодой кандидат в геше проходит пять великих предметов курса геше в среднем за пять лет каждый; так что весь этот путь к степени по вложенным силам сопоставим с получением пяти отдельных дипломов в обычном американском университете. И всё же ясное мышление считается настолько важным, что мы отводим ему около четверти каждого года — в течение всех двадцати пяти лет курса геше.

И вот Кхен Ринпоче пытался ввести меня в курс дела. К сожалению, древняя азиатская терминология, особенно в формальной логике, настолько трудна, что на её освоение уходят годы, даже если объяснять на вашем родном языке. А тут были двадцатидвухлетний американец и пятидесятипятилетний тибетец, почти не знавший английского, которые пытались объясниться друг с другом на этих мудрёных азиатских терминах.

Как мы увидим, Ринпоче жил при традиционном монгольском храме посреди Нью-Джерси, среди очень бедных беженцев Второй мировой войны. Жилья при храме для восторженного молодого американца не нашлось, так что я укладывался спать в спальном мешке на бетонном полу заброшенного, полуразвалившегося гаража-автомастерской по соседству. Дни я проводил за маленьким столом на кухне у Ринпоче, а ночью шёл назад, в своё подземелье, спать.

Кхен Ринпоче пытается научить меня крайне трудному термину диалектики, известному по-тибетски как чи-чедрак (в точном написании spyi bye-brag). В его скупых английских словах он совершенно непостижим. Сегодня мы провели над ним два часа и в общем-то оба сдались. Я иду назад сквозь кромешную тьму к своему старому гаражу и уже почти решил просто махнуть рукой, вернуться к своей шикарной университетской жизни и попробовать где-нибудь стать профессором.

Мне нужно пройти через довольно густой лес, и я останавливаюсь в особенно тёмном месте, под деревом, голым от листьев. Тем самым я позволяю луне спорхнуть вниз и подарить мне немного утешения. Я поднимаю взгляд — и свет льётся внутрь. Медленно моё настроение переворачивается, и вот прямо там, прямо тогда я помню, как сказал себе: «Чёрт возьми, я выучу эту штуку, сколько бы времени на это ни ушло!» Вместо того чтобы делать карьеру ненавистника формальной логики, я с головой ухожу в её освоение.

Так я и сделал — начав с чи-чедрак.

Чи обычно означает «общее» или «в целом»; как правило, вы представляете это как некую общую группу — например, все машины в мире. А чедрак относится к одному из членов этой группы — например, к тойоте, что стоит у вас на подъездной дорожке.

Но потом меня вдруг осеняет уникальное прозрение об этих двух терминах: чи относится к некоему общему качеству чего-либо, а чедрак — к тому, что несёт в себе это качество, воплощает его. Ко мне приходит прорывное понимание чи-чедрак — не как множества и подмножества, а как чи в смысле чего-то вроде «машинности», и чедрак — как конкретной машины, обладающей качеством «машинности».

Если мы посидим с этой идеей на протяжении довольно серьёзной медитации или целой череды медитаций, у нас может внезапно случиться прорыв, когда мы допускаем возможность, что все машины, на которые мы когда-либо смотрели или в которых ездили, были — каким-то образом — мнениями о «машинности». Этой мысли нужно время, чтобы «повариться» в уме (как выразился бы Кхен Ринпоче), но при правильных условиях она, по моей оценке, — прямой билет к прямому восприятию пустоты.

То есть — при условии, что присутствуют и все прочие, вспомогательные условия; и вот сейчас мы рассмотрим некоторые из них. Но прежде я бы остановился и попробовал соотнести пару из шестнадцати аспектов с этими последними прозрениями: с тем, чтобы взяться за формальное изучение могучей буддийской классики, и с тем прорывом в понимании качества и характерного.

Лично я отнёс бы углублённое изучение буддийской классики — и в особенности пяти предметов геше — к [15] «средству» (pratipatti на санскрите), которое делает возможной четвёртую истину, путь к концу страдания. Мой собственный случай показывает, что это вовсе не обязательно означает, скажем, десятилетия, проведённые в этой нынешней жизни над этими великими книгами: если у человека есть хотя бы кармические семена, чтобы встретить эти книги, или место, где их регулярно изучают, или учителя, способного верно их передать, — это наверняка указывало бы на то, что у него были огромные семена из множества прошлых жизней соприкосновения с этими текстами и понятиями. Иными словами, люди с особыми семенами могли бы увидеть пустоту напрямую, обойдясь не более чем «освежением» таких идей, как чи-чедрак. Примерно так, как случилось со мной.

Рождение сокровенного постижения чи-чедрак настолько важно, что я выделил бы его в отдельный аспект четырёх истин; и связал бы его с моментом [16] — «методом», или nairyanika на санскрите. Всё потому, что структура санскрита подразумевает: именно это понятие есть «sine qua non» (лат. «то, без чего невозможно») — совершенная необходимость, непременное условие для того, чтобы прикоснуться к алмазному миру пустоты.

Последнее замечание об этом аспекте. Есть, надо признать, то знаменитое место в сутрах, где говорится, что Пятеро — пять тигрят — действительно получили учение о «четырёх истинах арьи» и действительно, каждый из них, восприняли пустоту по завершении трёх кругов слушания этих четырёх истин.

Мы встречаем в сутрах и описания таких людей, как король Удраяна или Жемчужная Леди, которые — как говорится — увидели пустоту напрямую сразу же, едва взглянув на изображение Колеса жизни, созданное для них Владыкой Буддой.[12]

Мы уже отмечали, что некоторые из шестнадцати аспектов воспринимаются напрямую, в глубоком состоянии медитации. Другие воспринимаются «вокруг» такой медитации — до или после неё. Но я могу сказать категорически, без всяких исключений: чтобы увидеть пустоту напрямую, вы должны в этот момент пребывать в глубоком состоянии формальной медитации, сидя в формальной медитативной позе.

Упоминания о людях, у которых восприятие пустоты случилось, когда они рубили дрова или занимались чем-то в этом роде, относятся — вне всякого сомнения — к тому дискурсивному размышлению о пустоте, которое мы опишем ниже, с «кастрюлей на плите». Это не прямое восприятие и не означает «вхождения в поток» или прямого пути к нирване и состоянию будды.

Это значит, что в тех знаменитых сутрических рассказах происходило вот что: люди получали тщательное и продолжительное наставление о пустоте, а затем были способны войти в глубокое состояние медитации и прикоснуться к ней напрямую. Думаю, это отражено и в том, что те Пятеро получали учения о пустоте на протяжении в общей сложности семи лет; этот период иногда называют «первым поворотом Колеса Дхармы» или «Колесом Дхармы о четырёх истинах».[13] Даже при исключительном прошлом рождении такой срок имел бы больше смысла, чем несколько минут и быстрое троекратное повторение под палящим зноем в джунглях Западной Бенгалии.

Глубокая медитация: комната наверху

Ещё одно предварительное условие прямого восприятия пустоты, в котором сходятся все авторитетные источники, — это то, что мы должны быть способны к глубокой медитации, к абсолютной неподвижности ума, необходимой, чтобы уловить пустоту.

На языке текстов это состояние шаматхи (в техническом написании śamatha, что на классическом тибетском переводится как zhi-gnas, или «пребывание в покое»). Во время прямого восприятия это половина предельно мощного союза шаматхи и випашьяны (в техническом написании vipaśyanā; на классическом тибетском — lhag-mthong, или «особое видение»). «Особое видение» здесь означает глубокое проникновение в пустоту, или тот факт, что объект нашего сосредоточения лишён того, чтобы происходить со своей собственной стороны.[14]

В моём собственном случае я усвоил традиционные, точные детали формальной медитации от своих учителей в Гималаях — и снова, как я заключаю, пришёл в эту жизнь с прочной привычкой к ней из многих лет медитации в прошлых жизнях. И я тренировался в идеальном месте.

Возвращаясь самолётом из Индии, чтобы окончить последний семестр в Принстоне, я прекрасно понимал, что не позаботился ни о каком месте, где остановлюсь по прилёте в США. И всё же в голове у меня крутилась мысль, что, возможно, есть свободная комната наверху, в доме священника при Проктеровском фонде. Это красивый классический старый дом принстонского профессора, в том же районе, где когда-то жил Альберт Эйнштейн.

Но чтобы всё это устроить, мне нужно было встретиться и очень убедительно поговорить с тогдашним священником, преподобным Тимоти Коганом, — он жил там со своей женой Рут и двумя маленькими сыновьями, Джоном и Майло (епископальным священникам позволено жениться и заводить семью).

Правда, самолёт опоздал в аэропорт Кеннеди, и было уже девять или десять вечера, когда я сошёл с автобуса у кампуса. Шансы «просто случайно столкнуться» с отцом Тимом равнялись нулю. Но что-то подсказало мне зайти в ночное студенческое кафе, которое только-только открылось. Там, в полутёмном зале, один среди сотни или двух пустых стульев, сидел отец Тим — зачем-то пил кофе посреди ночи. Вот так проходят последние дни у того, кто вот-вот прикоснётся к алмазному миру.

Отец Тим, похоже, уже точно знал, о чём я попрошу, и сразу согласился, что на этот последний семестр мне позволят жить на прекрасном пустующем третьем этаже дома священника. Мне только нужно было сидеть с детьми (четырёх и двух лет) две ночи в неделю, чтобы Коганы могли выбраться на редкое совместное свидание.

Я упоминаю всё это потому, что этот уголок на третьем этаже оказался совершенно идеальной комнатой для медитации. Он был поднят над прелестными средневековыми каменными зданиями Принстона, словно на полпути в синее небо. В обычный день там стояла полная тишина.

Благодаря упорной ежедневной практике я смог дойти до шестидесяти минут по-настоящему тихой медитации. Я обнаружил, что если ноги затекают в позе полулотоса (полный лотос, я бы сказал, не требуется и даже отвлекает), можно просто переждать это покалывание, и через несколько минут я вовсе переставал их чувствовать. Я научился замедлять дыхание — совершенно естественно, без всякого усилия — до крайней медленности.

Темы медитаций, на которых я фокусировался, были вполне традиционными, взятыми из учений «шагов пути» (lam-rim), которые я получил в Индии, с опорой на методологию несравненной трилогии «Бхавана-крама», или «Стадии медитации», средневекового учителя медитации Мастера Камалашилы.

Каким-то образом у меня хватило мудрости урезать свою плотную студенческую нагрузку в Принстоне, чтобы дать себе сосредоточиться на практике. Помню, как — впервые в жизни — ко мне пришло прозрение, что немалая часть моего усердного корпения над учёбой была простым тщеславием, просто попыткой выглядеть кем-то большим, чем обычный человек.

Я, к примеру, уже был вполне приличным исполнителем на ситаре и даже дал несколько концертов в Индии. Я записался на курс классической индийской музыки на весьма требовательном отделении музыки в Принстоне. И вдруг я понял, что если урежу все лишние занятия, моя медитация сможет пойти глубже. Я пошёл к профессору курса индийской музыки и — впервые в жизни — бросил курс.

Несколько месяцев спустя я играл в Принстоне благотворительный концерт; помню недоумённый взгляд, которым одарил меня тот самый профессор, когда я столкнулся с ним на выходе из концертного зала!

Здесь случилось одно медитативное «событие», которое, думаю, важно; оно проясняет, насколько глубоко нам нужно погрузиться, чтобы увидеть пустоту напрямую. Я сидел в особом читальном зале в северо-западной части первого этажа изысканной принстонской библиотеки Файрстоуна. По всему залу — стеллажи с книгами на душистых полках из твёрдого дерева; несколько многоэтажных стен сплошь из стекла, и мягкий солнечный свет заливает притихший зал. Я был занят каким-то домашним заданием, очень сосредоточенно.

В какой-то момент я вдруг осознал, что не делал вдоха уже больше десяти минут. Я занимался сёрфингом лет с восьми или девяти и знал, что любой человек потеряет сознание где-то через три минуты. Дело было, конечно, в сосредоточении; но чем больше я об этом думал, тем глубже становился смысл этого события. Суть в том, что мою жизнь поддерживало не дыхание — и не еда с водой. В тот миг я понял: меня удерживают в жизни семена в моём уме — карма в чистом виде.

Есть ещё одно, последнее прозрение, которому здесь место. По мере того, как мои ежедневные медитации на третьем этаже становились глубже и дольше, двоих малышей всё больше разбирало любопытство: что же я там делаю наверху — так тихо, так долго.

Однажды они поднялись по лестнице (довольно шумно) и проскользнули ко мне в комнату. Я был глубоко погружён и решил, что важнее остаться там, чем отчитывать их за то, что они меня прервали. Сначала они возились по комнате, дёргали меня за волосы и хихикали. Я твёрдо решил не двигаться. Я оставался в глубине.

Вдруг, словно по какому-то общему согласию, они сели рядом со мной и принялись молча медитировать. Странно, подумал я, для двухлетнего и четырёхлетнего. Мы втроём оставались в тишине довольно долго, и с тех пор часто медитировали вместе.

Скоро наступил конец марта — тридцатое число того года; воскресенье — пасхальное воскресенье, — и днём я работал няней. Моей матери (она гостила у моего брата и его жены в Калифорнии) предстояло умереть через три дня, и на каком-то уровне все в моей семье это предчувствовали. Я был внизу, в Проктер-хаусе, и по случаю праздника по телевизору показывали знаменитый детский фильм «Волшебник страны Оз». Мы с мальчиками смотрели его вместе.

Этот фильм рассказывает знаменитую историю о том, что в каждом из нас есть возможность стать тем, кем мы больше всего мечтаем быть, — если мы осознаем, кто мы такие на самом деле, внутри. Мы все трое смотрели молча, заворожённые. Вдруг меня охватило всепоглощающее знание: эти два маленьких мальчика сами уже просветлённые — уже будды, — и что они намерены сами привести меня туда. Этот миг я никогда не забуду — синергия между алмазным миром и Алмазным путём.

Подводя итог: древние классические тексты буддизма на протяжении последних примерно двух тысяч лет настаивают, что нам нужно находиться в этом очень глубоком состоянии медитации — шаматхе, — чтобы воспринимать пустоту напрямую. Из сотен состояний ума, которых человек может достичь в глубокой медитации, есть один особый уровень — не менее сосредоточенный, но и не менее осознающий, — который идеально подходит для этого прямого контакта с пустотой.

Этот уровень называется самтен дангпёй ньердок Мичок мей (техническое написание bsam-gtan dang-po'i nyer-bsdogs Mi-lcogs med). По моему опыту, чтобы достичь его, нужно уметь оставаться совершенно неподвижным в состоянии глубокой медитации в течение одного часа. Прямо говоря, это значит, что если вы не можете оставаться в сессии медитации (и я не включаю сюда традиционные предварительные молитвы, работу с дыханием и так далее, что предшествует такой сессии) хотя бы один час, то у вас нет ни малейшего шанса когда-либо увидеть пустоту напрямую.

Помните: согласно классическим текстам буддизма — таким, как тот, что вы держите сейчас в руках, — каждый из нас будет продолжать страдать от жестокой боли и умирать, жизнь за жизнью, без перерыва, до того самого дня, пока мы не увидим пустоту напрямую. И потому я буквально умоляю вас наладить свою практику медитации.

Единственное, с чего можно начать, — это десять минут в день, следуя наставлениям подлинного мастера медитации, а затем очень медленно и постепенно наращивать — прибавляя, скажем, по одной минуте в неделю, — пока не дойдёте до шестидесяти минут в глубине. Другого пути нет, и выбора у вас нет.

Достичь способности оставаться в медитации достаточно долго, чтобы увидеть пустоту напрямую, настолько важно, что я отнёс бы это — само по себе — к одному из четырёх аспектов, или моментов, внутри высшей истины о пути к прекращению страдания. По-моему, первый аспект этой истины — общий аспект [13] — соответствует способности достичь этого уровня и оставаться на нём целый час. Этот аспект, как мы видели выше, сам называется «путь» — или марга на исходном санскрите.

Здесь, внутри момента [13] — аспекта «пути», — я добавил бы ещё одно обстоятельство, которое происходило в моей жизни в то время. В ранние годы в Принстоне я был почти таким же, как любой другой студент, — по своим привычкам и внешности. По настоянию мамы в первый день я появился в кампусе в полном деловом костюме и при галстуке.

Но затем настали дни движения хиппи — общенационального движения молодёжи прочь от материализма, к внутреннему развитию, — которое я считаю ещё одним благословением, посланным мне моим дорогим Майклом из прошлой жизни. Вскоре я отрастил волосы под стать своим рок-н-ролльным кумирам и сменил костюмы на потёртые джинсы и майки.

На первом курсе — следуя университетскому требованию заниматься каким-нибудь спортом — я весь год выступал в команде по гребле, а следующие два года занимался тяжёлой атлетикой, когда мой тренер по гребле сказал, что иначе это может повредить моему сердцу.

Суть, как мне кажется, в том, что своей внешностью хиппи я гордился ровно так же, как если бы всё это время носил тот костюм. Но одно из того, что я усвоил за время в Гималаях, было вот что: я не смогу медитировать глубоко, если мой ум будет отвлекаться — пусть даже совсем чуть-чуть — на попытки выглядеть круто в глазах сверстников. К тому времени, когда я вернулся в Принстон, чтобы завершить учёбу, я одевался очень просто и стригся неприметно; и я верю, что, обратив этот процент своего внимания к более глубоким вещам, я сильно помог себе достичь шаматхи.

Есть даже слово для такого рода настроя в древних буддийских книгах Абхидхармы, или Высшего Знания. Оно называется ду-чунг чок-шей (техническое написание 'dod-chung chog-shes). По сути, это означает отказ от всякого желания покупать нарядную новую одеждуё, и тесную дружбу со своей старой, удобной одеждой.

И снова: всё это — часть кодекса простоты в личной жизни, который позволяет вам направить всё пространство ума на практику. В голове нет никакого каталога всех разных пар обуви, которыми вы владеете, потому что у вас всего одна пара.

Помните: готовить пустоту ничем не отличается от приготовления любимого маминого рагу. Рецепт требует шестнадцати разных ингредиентов, и нельзя пропустить ни один из них и ждать, что вкус будет как у мамы. Выучите эти шестнадцать; научитесь готовить это рагу — и ваша жизнь спасена. Тогда, и только тогда, вы сможете спасать жизни других.

Моя доставка к Кхену Ринпоче

Первая неделя июня того года, 1975-го, была для меня хлопотной порой. Потеряв год из-за учёбы за границей, я наконец должен был получить диплом — и заканчивал дела, готовясь переехать, чтобы учиться у Кхена Ринпоче в монгольском храме, в сорока пяти минутах и целой вселенной оттуда. Учитывая, что ещё через два месяца я увижу пустоту напрямую, думаю, стоит пройтись здесь по некоторым деталям.

Что до медитации, я держался не какой-то безумной, а очень размеренной ежедневной утренней практики. Свой круг общения я сократил до нескольких самых близких друзей — ребят, с которыми играл музыку или работал на складе на краю кампуса. По условиям моей стипендии я должен был отрабатывать около двадцати часов в неделю в транспортной компании, которая занималась всеми поставками продовольствия и материалов для университета; перед отъездом в Индию я дослужился до должности студенческого менеджера.

Я получил разрешение брать университетские грузовики, объезжать общежития и парковаться у входов, где вывешивал большие объявления, призывая — особенно богатых ребят — бросать больше не нужные им зимние куртки и свитера в большие картонные коробки. Одежду я сортировал в подвале Проктер-хауса и отправлял самое лучшее и тёплое беженцам в гималайских городках, где сам когда-то учился.

Ещё я завершал свою волонтёрскую работу в церковном проекте помощи голодающим по всему миру, и, помню, я был там на собрании, когда вошёл отец Тим, увёл меня в свой кабинет и сказал, что моя мама только что умерла.

Все эти годы я работал на трёх работах, чтобы скопить достаточно денег на дорогу в Индию и выплатить остаток студенческого долга. Работа была водителем грузовика — и я, кстати, пропустил свою выпускную церемонию в Принстоне, потому что в тот день должен был развозить грузы. Во-вторых, я играл в рок-н-ролльной группе в стиле «арабский фьюжн», и у нас был еженедельный платный концерт в баре в городе.

В перерывах в баре я готовился к своим контрольным по русскому. Я уже отучился три года и был одним из немногих уцелевших; около 90% отсеялись с курса. Я, наверное, был худшим из уцелевших, но, поскольку я был стипендиатом, мне давали первоочередное право на места студентов-исследователей — и вот знаменитый славист по имени Герман Ермолаев поручил мне выписывать для него цитаты со сдельной оплатой.

В ту последнюю неделю в Принстоне я снял все свои сбережения наличными, дошёл до офиса регистратора и выплатил весь студенческий долг, до последнего цента. У меня осталось ровно столько, чтобы протянуть следующие несколько месяцев в моём новом доме — в гараже за монгольским храмом. Думаю, что чистый разрыв с прежней жизнью — особенно в деньгах — был важен, чтобы прояснить ум и уйти глубже в медитации в последние месяцы перед пустотой.

С учёбой я тоже заканчивал. Мне нужно было закрыть последний зачёт по курсу русского, и мне посчастливилось знать доктора Эллен Ченсес — блестящего и заботливого молодого доцента. Вместе мы придумали план, по которому я мог самостоятельно изучать работы русских учёных о древних буддийских санскритских классических текстах.

Я снова выбрал сосредоточиться на «Путеводителе по образу жизни бодхисаттвы» Мастера Шантидевы; оглядываясь назад, я верю, что и он, и другие классические тексты Срединного пути (такие как текущий перевод) крайне важны, чтобы помочь нам увидеть пустоту. В Музее Николая Рериха на Манхэттене хранилась важная русская рукопись работы Шантидевы, которую никто не разрешал выносить из здания. И потому раз в одну-две недели я ездил на автобусе в Нью-Йорк, чтобы корпеть над ней, — так я и дошёл до конца своих требований для получения диплома.

Оставалась только финальная устная защита моей выпускной дипломной работы; она проходила на факультете религии в Принстоне, с горсткой моих любимых профессоров, и там у меня снова был очень важный момент алмазного пути с ними. В итоге я оказался одним из немногих выпускников по религиоведению, кто получил диплом с отличием.

Пару раз в неделю я заходил домой к профессору Лафлёру (в нескольких дверях от меня), и мы садились и медитировали вместе среди огромных стопок научных бумаг и книг. Мне сказали (и ошибочно), что Кхен Ринпоче не любит музыку, поэтому я отдал свой довольно дорогой ситар двум маленьким мальчикам в Проктер-хаусе; много лет спустя, когда нам довелось связаться, они сказали, что так и не забыли этого.

Итак, на второй неделе июня я был свободен и готов покинуть университет и отправиться на учёбу к Кхену Ринпоче. Никто из нас и малейшего понятия не имел, что в итоге я проведу двадцать пять лет в монгольском храме. Профессор Лафлёр предложил отвезти меня с моими немногочисленными сумками на своей знаменитой красной спортивной машине. Отец Тим с семьёй в последний раз попытались уговорить меня провести остаток жизни в Проктер-хаусе в роли няни, и меня действительно подмывало согласиться. Но потом мы тронулись.

И снова я рассказываю всё это, потому что стараюсь помочь и вам увидеть пустоту. Похоже, было важно, что я был готов изменить всю свою жизнь, чтобы её увидеть. Была разительная разница между богатой и упорядоченной жизнью в Принстоне — и этой крошечной общиной сломленных, обнищавших беженцев в придорожном городке Хауэлл, где стоял монгольский храм.

Профессор Лафлёр стучит в дверь крошечного домика за буддийским храмом. И вот он, самый нежный миг: Кхен Ринпоче открывает дверь и берёт мою руку в свою. Профессор Лафлёр отпускает мою другую руку: «Позаботьтесь о нём хорошенько». Кхен Ринпоче: «Да, да. Я сделаю из него мудреца». Профессор Лафлёр поворачивается, чтобы вернуться к своей прекрасной машине, но вдруг вкладывает ключ от неё мне в руку. «Оставь себе. Удачи!» Он выходит на улицу, садится в поджидающую машину друга — и уезжает. Я стою с широко раскрытым ртом. Ринпоче ведёт меня внутрь.

С верхушки лестницы

Кхен Ринпоче пережил бомбёжку своего монастыря и гибель тысяч собратьев-монахов. Чтобы выжить, он пешком перешёл Гималаи — последние несколько сотен миль без обуви. Он был жёстким человеком и жёстким наставником. В его храме не было никакого нянченья, как со студентами Принстона!

Прежде всего, мы оба были чужаками в Храме. Это был маленький городок, кое-как слепленный на месте бывшего болота посреди Нью-Джерси и населённый почти исключительно несколькими тысячами монголов. Это были монголы особого рода — калмыки. Само имя «калмык» говорит о том, что семь веков назад это были воины передовой линии, едва не завоевавшие всю Европу. Во время того похода на запад через Центральную Азию и Тибет они каким-то образом стали буддистами.

Совсем недавно их маленькую восточноевропейскую страну захватила нацистская армия, наступавшая на Россию. Большинство их соотечественников были истреблены — часто в концлагерях, — поскольку азиаты считались столь же оскорбительными для «высшей расы», как и евреи. Я оказался среди тех немногих, кто пережил эти ужасы, — они нередко перепрыгивали через колючую проволоку лагерей и годами выживали в диких окрестных лесах. Они были такими же жёсткими, как Кхен Ринпоче, и с трудом понимали, зачем какому-то молодому американцу приходить в их храм учиться видеть пустоту.

Но Кхен Ринпоче был человеком иного склада; его отправили на Запад одни из высочайших живущих лам, и он считал честью и своим долгом служить этой маленькой общине беженцев. Вместе мы трудились, чтобы сделать Храм маленьким райским уголком Будды на земле.

Это означало грузить и возить бесчисленные грузовики строительного мусора на местную свалку, а потом выкорчёвывать — руками — оставшиеся пни огромных дубов. Один особенно упрямый пень стоил нам нескольких лет труда. Мы с Ринпоче научились замешивать тысячи фунтов бетона, заливать новые дорожки и разбивать красивые цветники.

Все монгольские беженцы прибыли в это место примерно в одном возрасте — скажем, лет сорока — почти тридцать лет назад. Теперь все они были одинаково пожилы и нуждались в нашей помощи практически во всём. Ринпоче объявил, что моя должность в Храме — Чипай Та, что переводится как «общественная лошадь».

Я был в полном распоряжении целыми днями, каждый день, чтобы возить людей на своей шикарной красной спортивной машине к врачам, за продуктами и стоять в длинных очередях в иммиграционной службе или отделах социального обеспечения. Вдруг оказалось, что моё импульсивное решение учить русский в Принстоне было предопределено, ведь я мог говорить со всеми монголами и переводить для них в повседневном мире.

Я стал также личным слугой и поваром Кхена Ринпоче, и это была, вообще-то, очень выгодная сделка. За каждый час, проведённый под домом за починкой древних водопроводных труб, он следил, чтобы я получал час частных занятий по величайшей философской классике древней Азии.

Со временем я построил большое отдельное здание, где у Кхена Ринпоче могли быть личные покои, а также удобный класс для его публичных занятий. Ещё я использовал плотницкие навыки, которым научил меня отец, чтобы построить неподалёку жильё для семи или восьми уцелевших древних монгольских монахов при храме.

Вот типичный день той поры. Я стою на самой верхушке очень опасной раздвижной лестницы и докрашиваю нижнюю сторону крыши где-то на высоте трёх этажей. Помочь мне некому; некому и придержать лестницу, и, если я забуду, скажем, тряпку, мне приходится спускаться до самого низа и снова забираться наверх самому.

Вдруг появляется старик Умадиков, хватает лестницу за низ и грозится выдернуть её — и убить меня заодно. Он особенно страшен, потому что во время русской революции служил кавалеристом у казаков — Воинского братства Матушки-России. Попасть в этот отряд можно только одним способом: сразиться на саблях с другим членом братства и победить. У него на каменном лице — страшный длинный злой шрам, след того поединка. Полагаю, второй был убит. Теперь ему лет восемьдесят, и он вечно зол.

— Эй, Майк, спускайся! Мне надо в магазин за продуктами!

— Да погодите, мистер Умадиков, дайте только докрасить этот карниз, и я тут же спрыгну и отвезу вас!

— Мне надо сейчас! Спускайся! — Он начинает трясти лестницу за низ. Мне конец!

Но суть в том, что Ринпоче требовал, чтобы мы оба служили всем этим старикам с преданностью и достоинством. В итоге мы занимались этим больше двадцати пяти лет, и я убеждён, что энергия этого служения — даже в самом начале — была необходима для того, чтобы я увидел пустоту напрямую.

Я убеждён, что забота о нуждающихся вокруг нас, с бережным достоинством, была таким же важным условием видения пустоты, как учёба и медитация. Вот почему я упоминаю об этом здесь — для тех из вас, кто стремится к той же цели. Итак, на мой взгляд, мы можем добавить это постоянное, преданное и доброе служение нуждающимся вокруг нас как часть [15] аспекта «метода» в высшей истине о пути к прекращению страдания — вместе с общим изучением классики, о котором мы уже упоминали.

Хочу добавить здесь, что особое служение людям, которые пытаются распространять или сохранять учения мудрости — включающие наставления о том, как увидеть пустоту напрямую, — это особая причина увидеть её самому; а значит, я снова отнёс бы его к [15] аспекту, или «моменту», метода прекращения страдания.

Например, за десятилетия служения Кхену Ринпоче я почти всегда был его водителем, когда ему нужно было куда-то ехать — скажем, в Вашингтон, пока он изучал английский в Джорджтаунском университете, или в ежемесячных поездках в тот же город на протяжении многих лет, чтобы учить группу студентов, которую он в конце концов там собрал. Когда его английский достиг уровня, на котором он мог переводить древнюю классику с тибетского, я тщательно редактировал книги и печатал их (тогда ведь не было даже компьютеров).

Мы были слишком бедны, чтобы печатать книги в типографии, и потому я учился ручному переплётному делу у местного мастера и сам сделал все нужные инструменты, вырезая их вручную из толстых листов латуни. Наши первые издания печатались на ручном прессе в нашем подвале и там же переплетались — по одному, кропотливо. Я привожу эти подробности потому, что убеждён: всё это служение Дхарме тоже способствовало — в моём случае — аспекту [15]: методу пути к тому, чтобы увидеть пустоту напрямую.

Группа третья. Кастрюля на плите

Момо и замороженные макароны

Кхен Ринпоче и я быстро вошли в привычный ритм жизни. Он жил в приходском доме — крошечном жилище, предназначенном для одного монаха, который несколько раз в день заглядывал в храм, чтобы проверить, ярко ли горят масляные лампы и не нуждаются ли в помощи пожилые посетители. В небольшом углу спальни стояла совсем крошечная кровать, и Ринпоче иногда устраивался там, чтобы преподавать мне древние книги, а я сидел на полу.

Ринпоче был убеждён, что раз уж я родился в Америке, то автоматически умею чинить всё, что было сделано в Соединённых Штатах: его часы или «Фольксваген Жук», который ему подарили позднее. Я всегда пытался справиться и лишь изредка окончательно ломал вещи, стараясь их починить — как тот самый «Фольксваген». Руки у меня были на месте, и вскоре я собрал большую коллекцию инструментов для всевозможного ремонта на территории храма.

Еще от меня ожидали, что я буду готовить для него — и это обернулось настоящей катастрофой. Он быстро понял, что весь мой кулинарный репертуар сводился к тому, чтобы открывать банки с дешевой консервированной едой или разогревать замороженные макароны.

Однако по соседству жил пожилой слепой монгольский лама, у которого был действительно отличный повар — пухлый, улыбчивый пожилой китайский монах по имени Гендун Джамцо. Ринпоче попросил его прийти и научить меня готовить его любимые блюда — особенно мо-мо, особые тибетские пельмени, которые Ринпоче просто обожал.

Прежде всего я быстро научился готовить тибетский чай с маслом именно таким, каким его любил Ринпоче. Для этого нужно было смешать чёрный китайский чай, морскую соль, старое сливочное масло, густые сливки, огромное количество кипячёного молока, а иногда ещё мускатный орех или другие пряности. Затем всё это нужно было долго взбивать — иногда в старинной деревянной маслобойке: «вжух-вжух, вжух-вжух» — пока чай не приобретал нужную консистенцию и нужную температуру. Если чай не вполне устраивал моего Учителя, он мог возвращать чашку пять или шесть раз подряд, пока она не становилась идеальной.

Чай нужно было кипятить так долго, чтобы он достиг нужной густоты, что я научился проводить это время, заучивая наизусть священные тексты. Стоя в одиночестве на кухне и наблюдая, как пузырится котёл, я вслух повторял их. Вскоре я дошёл до того, что, например, ещё не понимая значения всех слов, уже мог процитировать первые три главы знаменитой «Сокровищницы высшего знания» — «Абхидхармакоши», написанной почти две тысячи лет назад.

Светящиеся картинки

И вот в тот день — 28 июля 1975 года, через четыре или пять дней после полнолуния, — я стоял у плиты, не отрывая взгляда от кастрюли с водой, которая только начинала закипать. И именно тогда внезапно кое-что произошло. Но я хочу, чтобы вы ясно понимали: это произошло не случайно и не стало результатом лишь нескольких последних часов или дней.

Я надеюсь, что вы вспомните всё, о чём я рассказал на предыдущих страницах, — вплоть до событий, которые, по логике вещей, произошли задолго до Лос-Анджелеса, — и поймёте, что именно такие шаги предстоит сделать и вам, если вы хотите «прикоснуться к алмазному миру», то есть увидеть пустоту напрямую. И я повторю ещё раз: до того дня ваша жизнь неизбежно будет состоять лишь из печали — вы будете стареть, приближаться к смерти, терять друзей, родных и всё, что с таким трудом приобрели. Это неизбежно, неминуемо.

У вас есть выбор, и это единственный вариант.

И вот, под влиянием всего того, что произошло до этого, я внезапно осознал, что не наблюдаю за кастрюлей на плите, в которой вот-вот закипит вода. Я вдруг понял, что наши глаза даже не способны увидеть кастрюлю с водой.

Честно говоря, я не знаю, как всё это устроено, но в моём воображении возникает такая картина моих глазных яблок. Ещё в начальной школе учитель естествознания объяснял нам, что на внутренней поверхности задней части каждого глазного яблока расположены особые светочувствительные клетки.

Когда я смотрю на кастрюлю, стоящую на плите, — так, по крайней мере, говорится в нашей культуре, — свет отражается от серебристого металла кастрюли и чёрной пластмассы её ручки, посылая изображения к моим глазам. Свет попадает на клетки, расположенные на внутренней поверхности задней части глазного яблока, и они его воспринимают. Вся совокупность этих клеток принимает форму и цвет тех частей кастрюли, которые перед ними возникают: одни становятся прямыми и чёрными, другие — круглыми и серебристыми. А затем, согласно науке, между глазами и мозгом происходит примерно такой обмен сообщениями:

— Эй, мозг! У нас тут появились какие-то формы и цвета!

— Правда? Ну-ка, расскажите, что у вас там.

— Видим две вещи: серебристый круг и прямую чёрную полоску.

— А-а, — отвечает мозг. — Майкл стоит у плиты? Сейчас время готовить чай для Ринпоче?

— Именно!

— Тогда всё ясно. Это кастрюля с водой, которая вот-вот закипит. Серебристый круг — это металлическая кастрюля, а прямая чёрная полоска — её ручка.

Но вдруг я увидел, что всё происходит совсем не так. Внезапно моё внимание словно переместилось куда-то к задней части головы, и там я увидел возникающие мысленные образы. Они появлялись словно из ниоткуда, хотя ощущалось, будто исходят из какого-то места внутри, в глубине затылка.

За прошедшие пятьдесят лет я обычно описывал эти образы как светящиеся — то есть излучающие собственный свет, подобно неоновой вывеске над магазином, сияющей в ночи. Это были крошечные, идеально чёткие светящиеся образы кастрюль, возникавшие в глубине моего сознания, и они двигались.

Медленно, почти грациозно, они двигались прямо через мою голову к области лба — к точке между бровями, но чуть выше неё, — а затем выходили из головы и опускались к серебристому кругу и чёрной полоске на плите.

Мне нравится говорить, что в тот самый миг эта вереница образов начала один за другим опускаться на серебристую поверхность и чёрную полоску там, на плите. Древние буддийские тексты утверждают, что это происходит с невероятной скоростью: шестьдесят пять полных образов кастрюли за одну миллисекунду исходят из области лба и «приземляются» на серебристый круг и чёрную полоску. Это примерно соответствует скорости последовательной смены кадров в хорошем видеоролике.

Когда я пытаюсь объяснить это своим друзьям, мне нравится использовать пример с чашей мороженого. Представьте себе миску, в которой лежат, скажем, три шарика ванильного мороженого. Эти шарики соответствуют отдельным частям кастрюли на плите: серебристому кругу и чёрной полоске.

Полные образы кастрюли, возникающие в точке в центре нашего лба и затем плывущие наружу, подобны шоколадному соусу. Они продолжают двигаться вперёд и вниз, к этим частям на плите, а затем покрывают их сверху, объединяя в единое впечатление кастрюли, стоящей на плите.

Функциональность

Я прямо чувствую, как вы слегка вздрагиваете, услышав слова «впечатление кастрюли». Какая-то часть вашего ума тут же вскакивает и возражает: «Да это вовсе не какое-то впечатление кастрюли на плите! Это настоящая кастрюля на плите! Уже то, что в ней можно вскипятить воду, доказывает, что она настоящая!»

Хорошо, хорошо, успокойтесь и послушайте. Наш ум — и ваш, и мой — устроен так, что автоматически выстраивает и поддерживает причинно-следственную связь между огнём на плите и кипением воды в кастрюле. Мы все верим — глубоко, почти непоколебимо верим, — что огонь на плите приводит к нагреванию воды, а затем доводит её до кипения. Мы также считаем, что кастрюля удерживает всю эту воду в одном месте, а её металлические стенки передают тепло воде.

Вся эта функциональность была бы невозможна, если бы кастрюля на плите была всего лишь совокупностью мысленных картинок.

Но давайте рассмотрим другую возможность. Вам пока не обязательно в неё верить — просто допустите её. А затем примите решение размышлять над ней в ближайшие дни и месяцы. От этого зависит ваша жизнь.

Предположим, что вовсе не огонь под кастрюлей нагревает её — и доводит воду в ней до кипения. Предположим, что по мере того, как проходят минуты после того, как вы, как вам кажется, включили плиту, новые светящиеся мысленные образы продолжают плыть через вашу голову и выходить во внешний мир перед вами. Предположим, что кипение воды на самом деле возникает не благодаря огню под кастрюлей, а представляет собой последовательный поток молниеносно возникающих мысленных образов, исходящих из вашего собственного ума и проявляющихся во внешнем мире.

И снова повторю: никто не требует, чтобы вы немедленно приняли это как истину. Это всего лишь предположение. Разумный человек внимательно выслушает такое предположение, а затем постарается самостоятельно либо доказать его, либо опровергнуть. Особенно если от этого зависит его жизнь.

Итак, подведём итог. Причинно-следственная связь действительно существует. Просто она действует совсем не так, как мы всегда думали. Любой мыслящий человек теперь, вероятно, спросит себя: «Хорошо, допустим, всё это правда. Но можете ли вы объяснить, откуда появляются все эти “картинки”, когда они возникают в глубине моего сознания? Есть ли какая-то логика в том, как всё это происходит?»

Ментальные семена

Наш разговор здесь делает важнейший — и, без преувеличения, спасающий жизнь — поворот к вопросу кармы. В современном мире этим словом злоупотребляют очень часто. Но не стоит слишком беспокоиться. Бедному термину достаётся уже очень давно и практически повсюду. Так что же на самом деле означает слово «карма»?

В древних буддийских писаниях в качестве синонима слова «карма» часто используется более простое выражение — «ментальное семя». Выражение «ментальное семя» свободно от множества странных представлений, которыми сегодня окружено слово «карма». Поэтому именно его мы и будем использовать в этой книге.

И вот что мы имеем в виду, когда говорим «ментальное семя». Представьте, что ваша соседка пригласила к себе компанию друзей отпраздновать день рождения своего мужа. Она подготовила довольно изысканное меню с целым разнообразием блюд.

На середине приготовления она вдруг понимает, что, если хочет приготовить всё, что задумала, ей не хватает кастрюль.

Она спешит к вам домой. По совпадению, вы тоже как раз готовите большой праздничный ужин в честь годовщины свадьбы ваших родителей. На сегодня у вас уже есть планы на каждую кастрюлю на вашей кухне, но тут неожиданно появляется соседка и просит одолжить ей одну из них.

Вы искренне хотите ей помочь и мысленно перестраиваете всё запланированное меню, чтобы одолжить ей нужную кастрюлю и тем самым помочь её празднику пройти успешно.

Сила вашего желания помочь соседке оставляет отпечаток в вашем уме, очень похожий на отпечаток большого пальца, который остаётся на глине, когда на занятии по керамике вы лепите кофейную чашку. Это желание помочь другому человеку закрепляет этот отпечаток, превращая его в ментальное семя.

Теперь, если вы действительно хотите понять, что здесь происходит, нам придётся обратиться к одному из учений великих книг Востока — учению о трёх видах изменяющихся вещей во Вселенной.

Всё во Вселенной, что подвержено изменениям, изменяется потому, что силы, приведшие его в движение, — главные причины (например, семя дерева) и сопутствующие условия (например, почва, вода, удобрение и солнечный свет), — вытолкнули это в существование с определённой силой. Но по мере течения времени эта сила неизбежно иссякает.

Представьте теперь один бильярдный шар, по которому ударяет другой. Второй шар начинает катиться по бильярдному столу, постепенно замедляясь из-за трения о сукно и сопротивления окружающего воздуха, пока наконец полностью не остановится.

С ментальными семенами происходит то же самое. Как только семя выпускает росток, оно постепенно начинает исчерпывать свою силу, пока росток тянется к небу и превращается в высокое дерево. Иными словами, каждое дерево, когда-либо выросшее на этой планете, сначала росло вверх, затем его рост постепенно замедлялся, потом совсем прекращался, и наконец оно падало на землю безжизненным. То же самое происходит и с каждым ребёнком: однажды он впервые встаёт на ноги, а спустя годы снова ложится на землю — уже бездыханным.

Вернёмся теперь к семени, которое вы посеяли, когда одолжили соседке кастрюлю, хотя она была нужна вам самим. Ваше намерение было благим, а благое намерение определяет то, как впоследствии будет развиваться посеянное вами ментальное семя: рано или поздно оно даст росток и проявится в виде кастрюли, которая окажется вам очень нужна именно в тот момент.

И вот здесь начинается самое интересное. Легко повторять, что человек получает то, что отдаёт, и что всё, что мы делаем другому — хорошее или плохое, — в конечном итоге возвращается к нам самим. Если бы мы действительно верили в это настолько, чтобы жить в соответствии с этим изо дня в день, мир, возможно, наконец стал бы по-настоящему добрым и мирным. Но причина, по которой большинство из нас не верит в это, заключается в том, что никто никогда не объяснил нам этот закон так, чтобы мы могли по-настоящему в него поверить и применять его в своей повседневной жизни.

Но теперь всё меняется.

Когда вы принимаете решение отдать другому человеку то, что на самом деле нужно вам самим, — ту самую последнюю кастрюлю, — и действительно поступаете так, такие факторы, как ваше понимание того, как действует этот закон, и сила вашего желания помочь другому человеку оставляют в вашем уме мощный отпечаток — кармическое семя.

К этому моменту нашего разговора мы уже познакомились с двумя из трёх видов изменяющихся вещей во Вселенной. Во-первых, это любой материальный объект, возникающий благодаря главным причинам и сопутствующим условиям. Вспомните дерево: оно вырастает из своей главной причины — семени — и зависит в своём развитии от таких сопутствующих условий, как солнечный свет, почва, удобрения и многое другое.

Во-вторых, существуют ментальные вещи. Они возникают, развиваются и затем угасают по мере того, как их внутренние причины сначала набирают силу, а затем исчерпываются. Мы читаем эту книгу, внезапно понимаем, как на самом деле действует карма, но, если не укрепляем это понимание, вскоре переключаемся на другие мысли, постепенно забываем обо всём этом и снова возвращаемся к нашему неумолимо разрушающемуся человеческому существованию.

В-третьих, существует почти незаметная, но необычайно могущественная категория — семена в нашем уме, кармические семена, возникающие из наших добрых или недобрых поступков по отношению к другим людям. Они пребывают в уме, но сами не являются умом. Дело в том, что ум определяется как то, что знает, осознаёт. А эти семена не обладают осознаванием. Они не думают и не знают, хотя и пребывают в уме.

Поэтому кармические семена не имеют никаких физических характеристик: ни цвета, ни формы, ни определённой длины или ширины. Но нет у них и характеристик ума — они не думают, не чувствуют и ничего не осознают. Они представляют собой чистый потенциал — чистое «может быть». А значит, мы никогда не сможем обнаружить их с помощью физических средств. Но ведь вам не нужно залезать под кухонную раковину, чтобы с полной уверенностью понять, что труба под ней протекает. Достаточно увидеть лужу посреди кухни, которую образовала эта протечка. Именно она служит доказательством существования невидимой утечки.

Именно кармические семена незримо порождают те образы кастрюли на плите, которые возникают в глубине сознания Майкла, пока он ждёт, когда закипит вода для чая Ринпоче; те светящиеся образы, которые поднимаются к области лба, а затем проявляются на плите. Как точно сказано в сутрах: «Весь мир и всё, что в нём существует, — порождение кармы, того, как мы прежде относились к другим».

Зависимые события

Согласно тем же священным текстам, вся Вселенная делится на два вида вещей: пустоту и взаимозависимость. Истину о взаимозависимости — о том, что вся Вселенная опирается на наши внутренние кармические семена, — человек окончательно подтверждает лишь тогда, когда после бесчисленных миллиардов лет странствий по всем возможным уголкам Вселенной сам переживает собственную версию «опыта с кастрюлей на плите».

Подобно понятиям пустоты, кармы и четырёх «благородных» истин, великий принцип взаимозависимости также оказался искажён в переводах. В ранних западных переводах азиатской классики часто встречается термин «зависимое происхождение». Для обычного человека это почти ничего не означает на практике и едва ли не гарантирует, что одна из немногих идей, способных спасти нашу жизнь, так и останется непонятой.

Более распространённый в Азии перевод — «причина и следствие» — несколько лучше, но тоже не вполне передаёт смысл. Мы же предпочитаем выражение «зависимые события». Такой выбор обусловлен более глубоким значением исходного санскритского термина пратитья самутпада (техническое написание pratītya samutpāda) — буквально «события, возникающие благодаря взаимозависимой связи».

Иными словами, если мы хотим объяснить, почему вообще существует Вселенная, нам необходимо объяснить не только явления, возникшие вследствие причин («то, что выросло»), но и вещи, которые существуют, хотя и не возникли вследствие причин («то, что возникло, но не потому что выросло»). И то и другое можно назвать событиями, которые происходят; и то и другое реально; и из того и другого состоит Вселенная.

Пример вещи, возникшей благодаря причинам, совсем рядом — это дерево, о котором мы уже говорили. Но существуют и вещи, которые существуют, хотя и не имеют формальных причин. Одним из самых известных примеров является простое отсутствие чего-либо.

На самом деле всё не так сложно, как кажется.

Представьте, что у вас на кухне завелась мышь. Но ваша жена — человек умный и сострадательный, и понимает, что небольшая живая мышеловка ничуть не хуже мышиного яда. Вчера вечером она поставила такую (недорогую и всегда срабатывающую) ловушку посреди кухни, и вот утром — пожалуйста! — в ней сидит живая, бодрая и вполне довольная жизнью мышка. Вы даже устраиваете небольшое семейное приключение: вместе с детьми отвозите её на луг за городом и выпускаете на свободу, чтобы она спокойно прожила остаток своей жизни. (Заодно это становится прекрасным жизненным уроком для детей.)

В тот самый момент, когда вы с детьми вышли из кухни, неся в руках ловушку вместе с мышкой, на кухне возникло отсутствие. Это отсутствие (мыши на кухне) представляет собой вполне реальную вещь. Именно оно проявляется тем, что на кухне больше нет мышиного помёта и ночной возни.

Однако это отсутствие не относится к изменяющимся вещам, подобным дереву, которое непрерывно изменяется в процессе своего роста. Мышь либо есть на кухне, либо её нет — здесь всё работает по принципу «включено» или «выключено». Отсутствие мыши имеет первый момент существования и, скорее всего, когда-нибудь будет иметь последний (когда очередная мышь обнаружит вашу кухню). Но оно не возникает постепенно и не исчезает постепенно, как это происходит со всем, что рождается благодаря причинам и развивается во времени.

Мы говорим об этом для того, чтобы вы увидели: в вашем мире существуют два вида вещей. Одни постепенно растут, а другие — нет, хотя тоже действительно возникают, но без того постепенного развертывания, которое подразумевает слово «рост». И рано или поздно вам предстоит осознать, что оба этих вида существующих вещей приходят в существование благодаря тем самым светящимся мысленным картинкам.

Итак, главное заключается вот в чём. Именно мысленные картинки являются причиной всего, что существует во Вселенной — в вашей Вселенной. Если в основе всей вашей Вселенной лежат два великих принципа — взаимозависимость и пустота, — то ранним утром того дня, когда вы напрямую увидите пустоту, сначала вам откроется первый из них: кастрюля на плите. А позднее тем же утром вы увидите саму пустоту напрямую — и это уже будет совершенно иной опыт.

Подробности второго пути

Здесь было бы непростительным упущением не поместить опыт с кастрюлей на плите в структуру пяти путей, которая занимает столь важное место в древней буддийской литературе. Напомним, что это отличается от учения о четырёх истинах и их шестнадцати аспектах, или «моментах», к которому мы ещё вернёмся немного позже.

Мы уже говорили, что второй из пяти путей называется «Путём подготовки». Именно на этом пути человек готовится увидеть пустоту напрямую. Если говорить о моём собственном опыте, то для меня этот путь начался во время серьёзного изучения Дхармы, особенно в Гималаях, и был вызван первым путём — глубокой печалью из-за болезни моей матери и приближения её смерти.

Согласно писаниям, второй путь подразделяется на четыре стадии, различающиеся глубиной понимания природы объектов восприятия и воспринимающего их субъекта. Эти четыре стадии называются Тепло, Вершина, Мастерство и Высшая Вещь из Всех. Считается, что стадии Тепла и Вершины связаны с постижением объектов, тогда как Мастерство и Высшая Вещь из Всех относятся к постижению субъекта, воспринимающего эти объекты.

Если говорить о моём личном опыте, то я бы сказал, что стадии Тепла и Вершины соответствовали тому периоду, когда всё глубже становилось моё понимание чи-чедрак — качества и характерного. Стадия Мастерства пришлась на недели, непосредственно предшествовавшие переживанию с кастрюлей на плите. И здесь важно отметить, что, согласно писаниям, достигнув стадии Мастерства, человек уже никогда больше не родится в одном из низших миров — в аду, мире голодных духов или мире животных.

Сейчас, сидя и читая эти строки, вы, возможно, не считаете особенно важным или интересным то, что существует своего рода духовная «гарантия»: после смерти вам уже никогда не придётся переживать тяжёлые страдания. Поверьте, это несколько беспечное отношение исчезнет, когда вы приблизитесь к моему возрасту! Так почему бы не позаботиться об этом, пока вы ещё относительно молоды? Тогда вам больше не придётся беспокоиться.

Переживание с кастрюлей на плите, вне всякого сомнения, соответствует ступени Высшая Вещь из Всех, которой, согласно писаниям, завершается второй путь. Древние тексты сразу же уточняют: да, прямое видение пустоты само по себе действительно является высшей вещью из всех. Однако прорыв, когда человек впервые напрямую наблюдает эти мысленные образы, — это и есть та самая Высшая Вещь из Всех, наивысшее достижение, возможное в пределах обычного мира — мира, полного страданий и лишенный надежды.

Несколько слов о терминах и о Срединном пути

По мере того как вы будете читать чрезвычайно подробное изложение учения о пустоте, представленное ниже великими Мастерами Нагарджуной, Чандракирти и Цонкапой, вы снова и снова будете встречать выражения о том, что вещи существуют не иначе как «обозначенные именами» или словами. Многие из доказательств, приводимых в этой книге, основаны именно на этом обороте, поэтому, как мне кажется, очень важно понять, какое место он занимает в самом переживании пустоты.

Здесь крайне важно осознать, что такие слова, как «имена», «обозначения» или даже «слова», в данном контексте все относятся к тем самым светящимся мысленным образам, о которых мы только что говорили. Здесь слово «имя» является сокращённым обозначением выражения «светящаяся ментальная картинка». Иначе говоря, речь идёт скорее об образе, чем о словесном названии.

После этого становится легко понять, что означает выражение «лишь творение имён» в философии Срединного пути. Все кастрюли и вообще всё, что мы когда-либо воспринимаем, представляют собой сочетания этих светящихся образов, возникающих из кармических семян в нашем собственном уме. В буквальном смысле мы сами создаём свой мир тем, как проявляем доброту или жестокость по отношению к другим живым существам.

Исходя из этого понимания, очень легко постичь и подлинный смысл самого выражения «срединный путь». С одной стороны (я бы сказал, с точки зрения написания с заглавных букв — Срединный путь, или Мадхьямака) этим названием обозначается одна из наиболее развитых философских школ позднесредневековой Индии. Именно её учение рассматривается в нашей книге, и именно оно объясняет её название — «Вступление на Срединный путь».

Но в более глубоком смысле «срединный путь» — это способ смотреть на мир, свободный от двух крайностей. Именно поэтому он и называется срединным. И переживание кастрюли на плите даёт нам безошибочную точку отсчёта для понимания этой середины.

Первая крайность состоит в убеждении, что кастрюля на плите существует именно так, как мы всегда считали: сама по себе, независимо от нас, потому что мы просто достали её из кухонного шкафа. Именно такое «объект-ивное» представление о реальности, кстати говоря, лежит в основе большей части современной науки. И именно заблуждения, содержащиеся в этом взгляде, являются причиной того, что наука до сих пор не смогла привести человечество к счастью.

Вторая крайность заключается в том, чтобы сказать: если кастрюля не существует так, как мы всегда думали, — как-то объективно, — значит, её вообще не существует. Из этого вытекает весь груз представлений будто ничто не реально; ничто по-настоящему не существует; не имеет значения, как мы относимся к другим людям; не имеет значения, что мы делаем со своей жизнью.

Срединный путь между этими двумя ошибочными взглядами заключается в понимании того, что кастрюля на плите происходит из меня: из того, как в прошлом я делился своими кастрюлями — или отказывался ими делиться, — тем самым сея семена, из которых возникают светящиеся картинки, или воспринимаемая нами реальность.

Соотнося моменты с кастрюлей на плите

Итак, наконец настало время соотнести переживание «кастрюли на плите» с одним или несколькими из шестнадцати моментов четырёх высших истин. И снова замечу: в определённой степени такое соотнесение неизбежно носит субъективный характер. Но, исходя из моего собственного опыта, я не знаю сегодня никого в мире, кто мог бы сделать это с большей уверенностью.

Прежде всего я бы отнёс [8] момент — «фактор» (санскр. pratyaya – пратьяя) — с теми светящимися картинками, которые возникают из кармических семян в нашем уме и составляют все объекты нашего мира — как изменяющиеся, так и неизменные. Ещё раз подчеркну: «факторы» в этом смысле охватывают все слова в мире. Кстати, именно поэтому, как мне кажется, такие языки, как китайский, где письменные знаки одновременно являются и образами, и словами, обладают здесь определёнными преимуществами для передачи подобных идей.

Во-вторых, я бы сказал, что [5] момент — «источник» страдания — заключается именно в том, что прежде всего негативные ментальные семена снова и снова создают для нас переживание смерти и страдания. Здесь также подразумевается ещё одна важнейшая мысль: все трудности, которые когда-либо случаются с каждым из нас, и даже сама повторяющаяся смерть, являются тем, что каждый из нас создал для себя сам. Ни одно негативное событие, происходящее с нами, невозможно приписать другому живому существу.

Однако на втором пути происходит и что-то по-настоящему радостное. Именно здесь начинается процесс окончательного прекращения наших страданий. Благодаря прямому переживанию ментальных семян и светящихся картинок, все семена, которые могли бы создать для нас образ рождения в низших мирах, становятся обезвреженными, или, как говорят тексты, «испорченными». Возможно, такие семена ещё остаются в нашем потоке сознания, но они подобны испорченным цветочным семенам, которые уже никогда не дадут ростков в нашем саду. Поэтому именно здесь мы делаем первые шаги к [9] моменту — прекращению боли (санскр. nirodha – ниродха).

Группа четвёртая. Прикосновение к алмазу

Пустота вещей — и меня

Просто замечание на полях. Промежуток времени между тем, как я увидел кастрюлю на плите, и прямым восприятием пустоты — предмет, который особенно меня интригует. Я не помню многих подробностей, но знаю, что после всех тех единственных в жизни прозрений о светящихся ментальных образах я всё-таки закончил готовить ту чашку чая для Ринпоче и отнёс её ему в комнату.

Возможно, после этого я занялся ещё какими-то делами, но суть в том, что в итоге я оказался в храме, на медитативной подушке на полу, готовый к своей ежедневной практике. Я убеждён: человек, который лично видел светящиеся образы в действии, неизбежно — в течение нескольких часов — сядет в глубокую медитацию и увидит пустоту напрямую.

Я твёрдо убеждён, что эти два события всегда происходят — у каждого человека в истории — в пределах нескольких часов одно от другого. Я часто размышлял о том, что эти несколько часов — уникальный период среди миллиардов лет жизни человека; в эти часы, я верю, он не может умереть, чего нельзя сказать ни о каких других часах среди тех миллиардов лет. И ничто во всей этой вселенной не может отвлечь его от грядущего видения.

Итак, вот что на самом деле происходит, когда вы напрямую видите пустоту.

Я сел медитировать в правой части монгольского храма, спиной к двойным дверям, ведущим в переднюю прихожую; не будет преувеличением сказать, что этот храм — из-за того, что произошло там в тот день, — святое место и прекрасное место, чтобы однажды заглянуть туда самому и получить собственное благословение этого места. (Храм называется «Раши Гемпил Линг» (Rashi Gempil Ling Buddhist Temple) и находится на Пятой улице в городе Хауэлл, штат Нью-Джерси.)

Я помню отчётливое ощущение того, как я физически поднимаюсь на некий уровень медитации — тот, о котором я упоминал раньше, — почти, как если бы я ехал в лифте. Обычно у меня не бывало этого ощущения в медитациях ни до, ни после того дня.

А затем я вошёл в пустоту.

Можно очень много сказать о том, почему о самом этом переживании нельзя сказать ничего. Когда вы проходите через переживание кастрюли на плите, ваш ум находится в дискурсивном режиме — а это более или менее означает, что вы всё это время по-прежнему ведёте свой обычный мысленный разговор с самим собой. Отсюда, естественно, следует и то, что вам было бы что рассказать о том, что с вами тогда произошло.

Согласно писаниям, есть разница в самом классе объекта, на котором мы сосредоточены во время этих двух переживаний. Во время опыта кастрюли на плите мы, естественно, сосредоточены на этом предмете (или на другом, подобном ему; но не забывайте, насколько значимо, что предмет в этом случае служил для того, чтобы подать чашку чая необыкновенному учителю, который изо дня в день объяснял всё это людям). Важно сказать, что тем самым мы в тот момент понимаем — если не погружены в неё — и своего рода пустоту: пустоту металлической кастрюли на плите.

Когда мы говорим «пустота» в этом случае, крайне важно, чтобы вы поняли: речь идёт не о каком-то мистическом пространстве или чём-то подобном. Это очень простое и конкретное отсутствие того, что, как нам всегда казалось, там было: кастрюли, которая существовала там, снаружи, на плите, со своей стороны; кастрюли, которую где-то на фабрике изготовили и которая оказалась именно на этой кухне.

На самом деле в древних буддийских писаниях есть особое слово для тех, кто не видел пустоту, — для противоположности арьи, «высшего существа». Это слово — цур-тонг (техническое написании tsur-mthong), что буквально значит «те, кто видит вещи происходящими сюда», к ним самим. И конечно, когда мы сами переживаем ту самую «кастрюлю на плите», прямо перед тем, как напрямую увидеть пустоту, мы осознаём, что вещи происходят из нас: что они складываются из тех светящихся ментальных образов, которые выскакивают из наших ментальных семян и вылетают наружу, создавая кастрюлю перед нами.

В писаниях дальше говорится, что есть решающее различие в объекте этих двух переживаний; и это, вместе с другими дополнительными формальными прозрениями, есть у нас в тех писаниях просто потому, что во всей этой вселенной были бесчисленные существа, которые увидели пустоту напрямую задолго до меня и затем пошли дальше, к более высоким уровням, о которых мы поговорим ниже, включая полное просветление.

И они оставили нам записи об уровнях, которых я сам достигну ещё не скоро; хотя здесь стоит сказать, что прямое переживание пустоты у арьи в первый день, когда он становится арьей, качественно, как говорят, ничем и ни в чём не отличается от прямого переживания пустоты, которое постоянно есть у просветлённого существа. И потому бывает трудно найти хорошее описание этих более высоких уровней, через которые все мы в конце концов пройдём. Классическим источником такого описания служит заключительная часть комментария Чже Цонгкапы, которую мы приводим здесь.

Суть в том, что переживание «кастрюли на плите», как правило, направлено на какой-то предмет в нашей жизни — например, на ту самую кастрюлю; тогда как первое прямое переживание пустоты в том глубоком состоянии медитации связано с восприятием самого себя — в моём случае, Майкла.

А ирония насчёт длительности прямого восприятия в том, что всё это время мы не можем осознавать самих себя. Понимаете, пустота — это отсутствие чего-то: это тот факт, что чего-то нет. Это непросто, но умом — задолго до этого — нужно свыкнуться с мыслью, что вы не будете видеть чего-либо: пустота — это не кастрюля, не ночная тьма, не беспамятство от удара в аварии и не наркоз во время операции в больнице.

Скорее, пустота — это отсутствие того, что, как вы думали, там есть; что вы ожидали там найти. Хороший друг зовёт вас поужинать в славном ресторане, и вот вы приходите вовремя, а там присутствует «отсутствие друга», потому что в другом конце города случилась серьёзная авария, и ваш друг всё ещё застрял там в такси.

Друг, между прочим, реален, и то, что друга нет в ресторане в назначенный час, — столь же реально.

Но в нашем-то случае, кстати говоря, то, что мы во время глубокой медитации воспринимаем как отсутствующее, — это то, чего там вообще никогда и быть не могло: Майкл-медитатор, который не был бы соединением светящихся картинок, происходящих из кармических семян внутри ума Майкла.

Если говорить о самом переживании (а именно в этом и состоит бесценная ценность данного рассказа), то мы погружаемся в восприятие отсутствия такого Майкла, который никогда и не был возможен. Только в тот час, когда вы сами достигнете этого восприятия, это будет уже отсутствие того «вас», который никогда не был возможен.

И снова: на всём протяжении этого единения с абсолютной реальностью у вас не может быть никаких других мыслей или восприятий. Вы не можете осознавать себя, потому что вы — не пустота: вы — не абсолютная реальность. Вы не можете осознавать, сколько времени прошло внутри прямого восприятия, потому что само время — не пустота: оно — не абсолютная реальность.

Оглядываясь на время, проведённое в этом прямом единении с абсолютной реальностью, вы можете даже почувствовать себя в некотором роде обманутыми. Вы были там — но никак не могли понять, что вы там; никак не могли внутренне возликовать и сказать: «Я сделал это!!» Восприятие в тот миг чего-либо, кроме пустоты, вытолкнуло бы вас из вашего постижения пустоты.

Но вы всё же примерно знали, во сколько сели медитировать, и, естественно, когда выходите, одно из первых, что делаете, — смотрите на часы, чтобы понять, как долго были «там». В моём случае это было около двадцати минут, и, полагаю, для первого прямого восприятия пустоты это типично.

Меня спрашивали, видел ли я пустоту напрямую снова за эти последние пятьдесят лет, и я могу прямо ответить: «Нет, не видел!» Признаю, что за это время, вероятно, были месяцы или годы, когда моя медитация поддерживалась недостаточно хорошо, чтобы выйти на нужный уровень, чтобы увидеть пустоту напрямую.

Но я всё же думаю — оглядываясь назад, имея за плечами полвека напряжённого изучения писаний и размышлений, — что семена, нужные для входа в прямое восприятие пустоты, кармически обходятся настолько «дорого», что новый арья не сможет пережить его снова даже в течение десятилетий. Мы уже обсуждали предполагаемые многочисленные прошлые жизни, где была хорошо сделана работа до моего рождения в этой жизни. И если рассматривать их как часть необходимых предпосылок для этого единственного переживания в нынешней жизни, то можно понять, что прямое восприятие встречается гораздо реже, чем мы когда-либо могли себе представить.

Соотнесение моментов с прямым переживанием

Вы могли заметить, что моменты, или аспекты, из числа шестнадцати, которые мы до сих пор упоминали, густо сгрудились в первых двух истинах арьи — боль и причина боли. Если задуматься, для человека, который пытается вытащить себя из мира неизбежной смерти, это естественно. Мы видим, что идет не так, а потом пытаемся понять, как это остановить.

Я бы сказал, что этот единственный день, в который вы впервые замечаете светящиеся образы, а затем идёте дальше и напрямую касаетесь алмазного мира — то есть пустоты, — соответствует аспекту [9], который сам называется «конец» (санскр. nirodha – ниродха).

В писаниях говорятся, что «конец» здесь можно понимать двумя совершенно разными способами.

Первый, очевидно, — это конец боли; ведь день, когда мы впервые видим пустоту напрямую, — это первый день того, что называют «вхождением в поток». Тут мне всегда вспоминается фильм с Джеки Чаном, где он, разумеется, занят очередной схваткой в стиле кунг-фу с главным злодеем, а героиня приклеена к конвейерной ленте, неумолимо ползущей к куче огромных лезвий, которые вот-вот порубят её на кусочки, если Джеки не успеет вовремя её снять!

Только в этом случае неумолимая лента движется к нирване и просветлению, и ничто не может этому помешать. Как только мы проходим те двадцать минут прямого видения пустоты, мы устремляемся — за очень короткий, определённый срок — к концу всех страданий и смерти. И нет во вселенной силы, которая могла бы нас остановить: даже полностью просветлённый будда не смог бы, даже если бы вдруг и захотел. Представьте, каково это!

Здесь есть и более глубокий конец — отсутствие всех ошибочных представлений о том, откуда вещи происходят, и в особенности я сам. Как будто, увидев, что кастрюля на плите состоит из слоёв светящихся образов, все остальные части плиты — те, что будто бы существуют со своей стороны, — вдруг просто отпадают.

Отсутствие этих частей кастрюли — и меня самого, — которых там изначально никогда и не было, и есть в точности то, чем пустота является на самом деле. Когда наше понимание доходит до этого, мы наконец оставляем позади все те странные представления — веками накрывавшие целые страны, — будто пустота означает сидеть совершенно неподвижно перед стеной и пытаться опустошить ум, не думать ни о чём.

С точки зрения нравственности такое более глубокое понимание пустоты также имеет гораздо больше смысла. Если пустота означает, что на самом деле ничего не существует, или что на самом деле ничто не имеет значения, или что нет ни добра, ни зла, то каждый из нас где-то глубоко внутри чувствует, что чего-то недостаёт — что-то тут не так.

Но если пустота означает, что нет ничего, что не происходило бы из светящихся образов, вылетающих из кармических семян в моём уме, то отсюда само собой следует, что у всего во вселенной есть нравственная основа. У тех, кто щедр на кастрюли, кастрюли есть всегда; а у тех, кто крадёт кастрюли у других, — по мере того как эти семена созревают, — никогда нет того, что им нужно или чего им хочется.

И когда люди наконец поймут (а рано или поздно они непременно поймут — ведь все мы всё-таки существа мыслящие), что вселенная устроена именно так, тогда мир наполнится нравственными и щедрыми людьми.

Алмазы: идеальная метафора

Любой, кто проживает те двадцать минут в прямом восприятии пустоты, сразу после выхода из этого восприятия проходит ещё через одно переживание. Сидя на своей подушке для медитации после того переживания, изменившего всю жизнь, мы впервые осознаём, что вся вселенная состоит из двух разных «слоёв» реальности.

То есть теперь мы знаем, что есть «высшая» реальность — простая пустота всего, что не происходит из моих светящихся образов, — и она здесь, в каждом уголке того места, где мы сами живём. А есть «кажущаяся» реальность, сквозь которую мы всегда шли; кажущаяся — потому что будто бы идёт со своей стороны, а не из меня. Иногда этот второй уровень реальности называют «обманчивой» реальностью, ведь он так и норовит «обмануть» нас насчёт того, откуда всё происходит, — будто из фабрик кухонных кастрюль или магазинов бытовой техники, а не оттого, что ты дал кастрюлю соседу, которому она сегодня и правда нужна.

И вот теперь мы уверены — впервые в жизни, — что высшая реальность действительно существует. Мы знаем и другое, знаем чутьём: вернуться к ней в ближайшее время у нас не выйдет — семена, спроецировавшие те двадцать минут, были слишком дорогими и редкими, накопленными, вероятно, за многие жизни усилий.

И потому каждый «новый» арья, сидя на подушке для медитации сразу после этого великого видения, немедленно принимается за одну совершенно определённую задачу в своей жизни: «Как мне запомнить то, что я только что увидел? Есть ли здесь, в обычном мире, хоть какой-нибудь предмет, который я мог бы держать при себе, чтобы он вечно напоминал мне об увиденном? Дать этой памяти угаснуть было бы величайшим несчастьем в человеческой жизни».

Наш ум обыскивает старую, привычную вселенную, в которой мы выросли, — и каждый без исключения новый арья за всю историю вселенной приходит к одному и тому же: к алмазу. И почему же?

Понимаете, в те лихорадочные мгновения, хватаясь за любой способ запомнить, мы ищем что-то такое, что было бы самым-самым из всего: наивысшим из всего — точно так же, как абсолютная реальность пустоты, из которой мы только что вышли. И вот что мы осознаём в первые же минуты этих поисков: здесь, во вселенной, нет ничего, что было бы самым или наивысшим хоть в чём-нибудь.

То есть нет в мире самой длинной вещи: всегда можно прибавить ещё сантиметр. Нет в мире и самой короткой: если у чего-то есть хоть какая-то ширина, значит, его можно разделить пополам. Нет ни самого горячего, ни самого холодного, ни самого далёкого, ни самого близкого. Вы понимаете, к чему я. Но нам отчаянно нужно отыскать здесь, в обычном мире, что-то абсолютное — такое же, какой была та пустота, которую мы увидели.

И на этом месте ум любого человека приходит к алмазу. Хочу здесь подчеркнуть, что до тех минут никакого особого интереса к алмазам у меня не было — как не было и особых знаний о них. Я знал, что в моей культуре, когда женщина обручается, жених часто покупает ей кольцо с бриллиантом; у меня было общее впечатление, что дело в том, что бриллианты очень твёрдые и не бьются, да к тому же очень красивы, так что это красивый символ того, что грядущий брак будет счастливым и долгим.

Ещё я знал, что необработанные кристаллы алмаза добывают где-то глубоко в шахтах — часто, как я знал, в Африке, — но я никогда не видел и не трогал кристалл алмаза и, повторюсь, никакого особого интереса к ним не питал.

Но вдруг, выйдя из пустоты, я знал: алмаз — тот единственный предмет в этой реальности, что лучше всего представляет ту, высшую реальность. Алмаз — самое твёрдое из общедоступных природных веществ во вселенной, и в обычных условиях его ничем не разрезать.

Помню, что в годы после того переживания в монгольском храме мой учитель попросил меня организовать учебные занятия для местных молодых монголов. Почитав в храме буддийские истории или разыграв их там в маленьких сценках, дети гурьбой лезли в крохотную кухоньку при храме за угощением.

К тому времени у меня уже был небольшой необработанный кристалл алмаза, который я носил в маленьком кольце с пружинной защёлкой, открывавшемся и закрывавшемся простым нажатием пальцев. Я показал его нескольким детям, а затем отвлёкся, пока готовил для них угощение. К тому времени, как я обернулся обратно, они уже успели обнаружить, что алмаз настолько твёрдый, что им можно легко написать свои имена на стекле кухонного окна храма. Помню, как Кхен Ринпоче устроил мне хорошую взбучку, и как эти имена оставались там ещё много лет, поскольку у нас не было ни настроения, ни денег менять оконные стёкла.

Помимо того что алмаз — едва ли не самое твёрдое во вселенной, он ещё и совершенно прозрачен. Если бы мы с вами сидели на стульях лицом друг к другу и между нами стояла толстая стена из чистого алмаза — и если бы на эту стену не падал свет ни от какого другого источника, — то для нас обоих она была бы совершенно невидима.

Это тоже подходило к абсолютной реальности пустоты; в любой комнате, где мы с вами когда-либо сидели, повсюду были примеры пустоты: пустота стула, пустота стола, пустота людей, сидящих за столом. Мы — целый день напролёт — буквально окружены примерами этой высшей реальности, которая могла бы спасти нам жизнь, увидь мы её хоть раз. И всё же без особой подготовки и обучения она обычно совершенно невидима для нас.

Третье свойство алмаза, важное для меня в тот миг, состояло в том, что каждый алмаз во всей вселенной одинаково чист и имеет в точности одну и ту же атомную структуру. В тот момент я знал это не из учёбы, а знал об алмазе чутьём. Точно так же у каждого предмета во вселенной есть своя собственная пустота — абсолютно чистая и абсолютно равная всем остальным.

И вот среди первых моих мыслей, пока я сидел там, только что выйдя из прямого восприятия пустоты, были такие: что мне стоит постараться раздобыть алмаз, который напоминал бы мне об увиденном, и что до конца жизни мне стоит стараться как можно больше быть рядом с алмазами.

Что до шестнадцати моментов четырёх высших истин — это переживание алмаза я бы отнёс к [11] «красоте» (на санскрите — pranita – пранита).[15] Это один из четырёх аспектов истины о прекращении страдания — того прекращения, которое наступает от нашего прямого восприятия пустоты, символом которой служит алмаз. И в конечном счёте прекращение боли так же прекрасно, как алмаз чистой воды.

Здесь есть что-то вроде сноски — отдельное осознание ближе к концу. Именно здесь новорождённый арья очень ясно осознаёт, что алмаз как метафора пустоты — это самое близкое к пустоте, что есть в обычной реальности, и в то же время вовсе не такое уж близкое! Это, как если бы алмаз стоял на верхней ступеньке лестницы, а пустота была ещё за миллион миль дальше — где-то возле соседней галактики.

Годы спустя, помимо огромной ювелирной компании, торговавшей алмазами, о которой я расскажу ниже, я сам основал алмазную компанию поменьше. Подбирая название для фирмы, я придумал «Почти алмазы» — чтобы помнить именно это осознание из моего «алмазного дня». Но я подумал, что название может сбить с толку («Что? Они продают только поддельные алмазы?»), и в итоге остановился на «Алмазы Хэнкок»: это девичья фамилия моей жены Вероники, а для меня она много значит.

Кстати, я твёрдо убеждён, что именно этому свойству алмазов — «близко, но не совсем» — обязана своим названием самая древняя печатная книга в мире и, возможно, самая издаваемая книга за всю историю этого мира. Это знаменитая «Сутра Алмазного огранщика».

Нигде во всей книге алмаз не упоминается — ни разу. И хотя в разные эпохи и в разных странах книгу ошибочно называли «Алмазной сутрой», её изначальное название бесспорно — «Сутра Ваджраччхедика» (в техническом написании Vajracchedikā Sūtra), то есть «Алмазный огранщик». Так откуда же у неё такое название? И что за алмаз здесь гранят?

Группа пятая. Сразу после

Настоящее простирание

В конце концов я поднялся с медитационной подушки и пошёл в переднюю часть храма. Буддистов с детства приучают обходить храмы и подобные святые места по часовой стрелке — и потому я двинулся наискосок, к северо-западной стороне алтаря.

Пока я шёл, я смотрел вперёд, на огромный алтарь, занимавший всю переднюю стену храма. Помню, как впервые увидел этот алтарь. Напомню: в храм я пришёл прямиком из Принстона, где прислуживал как помощник священника (или алтарный мальчик) в часовне Принстонского университета — огромном готическом соборе из резного камня и витражей, высотой почти 100 метров. Совершенно тихое, тускло освещённое пространство.

Наш монгольский храм был полной противоположностью. Стены были буквально везде покрыты росписями и свитками с самым пёстрым собранием буддийских ангелов и божеств, а между ними почти случайным образом были рассыпаны устрашающие изображения адских миров. Алтарь был буйно застелен разномастными статуями всех будд, каких только можно вообразить, сделанными из всех материалов, какие только можно вообразить, одетыми в ткани всех цветов, какие только можно вообразить, — с размахом от классического мастерства до самодельных будд, которые выглядели так, будто их сделал первоклассник на уроке.

Позже я узнал, что большинство этих изображений когда-то хранились в маленьких деревенских храмах Калмыкии — монгольского форпоста на юге России. Когда через эти места прошли нацисты, перепуганные жители хватали все изображения, какие могли, бросали их в телегу и бежали. Так они и оказались здесь, в Нью-Джерси, вместе с беженцами.

Мне понадобились годы, чтобы перестроиться с принстонского собора на хаос монгольского священного пространства, и, признаться, я по-принстонски строго судил всё тамошнее устройство.

Но сегодня, всё ещё под действием единения с пустотой (а я и вправду оставался под ним весь остаток дня), я вдруг кое-что понял обо всех буддах и бодхисаттвах, в изображениях и скульптурах здесь. Самый маленький, самый простой, неказистый глиняный образ Будды был вылеплен кем-то, кто прежде уже видел другой образ Будды. А тот образ, в свой черёд, был создан другим человеком, видевшим ещё более ранний образ, — и так неумолимо, вплоть до какого-то самого первого образа Будды, сделанного тем, кто своими глазами видел самого Будду.

И вдруг я понял, что самый простой образ среди всего этого хаоса образов — это прямая нить к просветлённому существу; к существу, которое однажды в свою очередь также увидело ту же самую пустоту, что сегодня увидел я сам, и так вошло в поток, ведущий к состоянию будды.

И вместе с этим осознанием я вдруг понял, что должен броситься на пол в благоговении перед этим свидетельством просветления. Нас, буддистов, учителя учат: встречая образ Владыки Будды — или любого другого будды — мы должны сложить ладони и почтительно поклониться. В особых случаях нас призывают совершить формальное простирание — чаще всего на руках и коленях.

Но сегодня я знал: чтобы воздать по-настоящему достойное почтение, мне нужно распластаться на полу, лицом в пол, перед каждым в этой маленькой толпе будд. Это ощущалось очень правильным, и я так и оставался там, молчаливый и счастливый, довольно долго. Семена, которые мы сеем сердечным почтением к учениям и учителям, — это одна из форм того аспекта [15], «средства» к прекращению боли.

Потом меня потянуло снова сесть в медитацию — на этот раз с ближней, южной стороны скамей, на которых сидят монахи во время церемоний в храме.

Прогулка по планетам

И тут я погрузился в медитацию; кажется, медитационной подушки у меня наготове не было, зато на полу лежал довольно уютный ковёр, который мы с Ринпоче когда-то выбрали, — нарочно кричаще-пёстрый, чтобы скрывать неизбежные пятна от масляных лампад, какими усеян пол в любом подобном храме.

Я довольно быстро погрузился глубоко в медитацию и внутренне «смотрел» прямо перед собой.

Вдруг передо мной возникла фигура: это была моя мама, живая, молодая и красивая — такая, какой я помнил её с детства. Она не сидела в медитации, но сидела на полу передо мной, чуть приподнятая. Выглядело так, будто она в какой-то пещере с мягким светом. Я смотрел прямо ей в лицо, и на нём было то выражение, какое бывает у человека, которого что-то тревожит, — и это сразу видно.

В сердце я знал, о чём она думает: о жизни — о боли жизни, и своей, и своих мальчиков, и всех, кто был ей дорог. И я знал, что это глубоко её тревожит.

И вдруг я понял, что — во многом благодаря тому, что уже пережил в тот день, — могу помочь ей с её бедой, помочь абсолютным образом. Я мог помочь ей навсегда одолеть смерть — и её собственную, и смерть всех, кто был ей дорог. Я был уже в пути, я уже был в потоке — теперь ждать оставалось недолго.

И вот что я ей сказал — мысленно, и она могла это слышать: «Мама, я знаю, что тебя тревожит: смерть и боль всех, кого мы с тобой любим, — неизбежные в этой жизни. Но это можно остановить, это можно предотвратить. А ещё сегодня, раньше, со мной кое-что произошло — то, что позволит мне помочь тебе и всем остальным, кто только есть. Я скоро буду, уже совсем немного осталось. Я помогу тебе, я спасу тебя, я навсегда остановлю твоё страдание».

Моя мама, как поступила бы любая мама, тут же просияла от этой надежды. Она улыбнулась, давая мне понять, что понимает — понимает всё. А потом она растаяла вместе со светло-серой пещерой, и там появилась другая фигура: образ моего отца, тоже окружённый полумраком.

Папа выглядел так же, как мама: он был рад меня видеть, но я видел, что его что-то сильно тревожит — сама жизнь, его собственная приближающаяся смерть и смерть всех, кто ему дорог. Я говорил, мысленно, и давал ему те же заверения, что дал матери: «Я иду; я близок к просветлению; и когда я его достигну, я буду рядом, чтобы помочь тебе. Всё будет хорошо. Мы все будем счастливы».

Папа принял мои слова, поверил им, и лицо его озарилось улыбкой. А потом он тоже растворился, и его сменил мой старший брат, Джефф.

У Джеффа был тот же встревоженный вид, и я дал ему те же заверения, и он ушёл с тем же утешением. Один за другим появлялись все мои близкие и более дальние родственники и уходили с той же тихой радостью.

А потом появились все наши соседи из родных мест — по имени я знал лишь немногих из них, — но все получали от меня то же обещание и то же утешение.

Затем появились — по-прежнему поодиночке, по-прежнему один за другим — все люди моего родного города; а потом все люди в соседнем городе; и все в следующих городах, пока я не встретил лично каждого человека, людей всех возрастов и любого происхождения, от края до края моей родной страны.

Затем появились все люди в других странах, пока я не встретил и не заверил каждого до единого человека, живущего во всём нашем мире.

А потом произошло кое-что чудесное: наш семейный пёс Джордж, который, кажется, к тому времени уже умер, появился передо мной — молодой, резвый и счастливый принять мои заверения. За Джорджем последовали все любимые питомцы людей со всего нашего района, всего нашего города, а потом постепенно и все питомцы мира, друзья людей всей земли. Каждое из животных могло понять то, что я ему говорил, и каждое уходило успокоенным.

Затем началось невероятное шествие каждого отдельного животного на всей этой планете — миллиарды и миллиарды их, от огромных морских китов до отдельных микробов. Я встречал каждое с его собственным характером и каждому давал свои заверения.

Сколько времени я провёл, встречая эти миллиарды и миллиарды живых существ поодиночке и заверяя их — каждое поодиночке? Субъективно для меня прошло что-то около получаса или часа. В годы, прошедшие с тех пор, я ощутил некоторое влечение к изучению теорий относительности (пластичности) времени и пространства, описанных Альбертом Эйнштейном и другими физиками, — начиная с простого доказательства этих идей, которое они вывели из наблюдения за тем, как планета Меркурий проходит или выходит из-за Солнца, а отражённый от неё свет искривляется и замедляется гравитацией Солнца на пути к нам, тем самым фактически замедляя само время.

Значит, мы знаем, что время может замедляться или ускоряться; в каком-то смысле мы знали это и по тому, как минуты идут быстрее или медленнее, когда мы проводим время с теми, кого любим, или сидим в кресле у зубного. И потому даже просто научно и через личный опыт мы чувствуем, что скоростью течения времени можно управлять.

В моём случае после всего, что я описал выше, у меня хватило времени, чтобы приняться за те же заверения людям и животным на других планетах — по сути, на каждой планете во вселенной: на каждой существующей планете. В буддизме, например, утверждается, что у физической вселенной нет внешней границы, а значит, нет и конца числу планет вокруг нас, а стало быть, нет конца и числу живых существ вокруг нас.

В то же время в буддизме говорится, что человек в этих особых обстоятельствах — под влиянием этих уникальных осознаний, которые считаются вообще отдельным родом сознания, — может встретить и действительно встречает каждое отдельное живое существо, какое только есть, чтобы принести ему утешение.

Строго говоря, писания описывают переживание, через которое я прошёл в те минуты, как достижение всеобщей любви, известное как бодхичитта, или Желание помочь всем живым существам стать просветлёнными. Человек, у которого было это переживание, тем самым становится подлинным бодхисаттвой — и таков истинный смысл этого слова.

Поэтому такого человека, у которого было и прямое переживание пустоты, и это всеобщее чувство любви, мы можем назвать бодхисаттвой-арьей.

Лично я отнёс бы это последнее переживание к аспекту, или моменту [10], — ступени в истине о прекращении страдания, — который носит название «покой» (shanta – шанта на языке оригинала, санскрите).

Книги истинны, и их нужно спасти

Помню, как я тогда встал и прошёл мимо алтаря в северо-восточный угол храма — к боковой двери. Здесь я оказался рядом с одной частью собрания древних книг Кангьюр, которое хранилось в нашем храме.

Задолго до моего появления один особенный благотворитель подарил храму крайне редкое ксилографическое издание всех ста томов этого собрания, которое вмещает в себя почти тысячу сутр и других учений исторического Будды, дошедших до наших дней, в тибетском переводе. Это были несшитые связки листов, завёрнутые каждая в отдельный шёлковый чехол, яркие и прекрасные, разложенные по отдельным ячейкам, поднимавшимся до самого потолка храма.

Здесь я остановился, и здесь на меня накатила ещё одна волна реализаций. Теперь я был уверен — из своего собственного личного опыта, — что каждое до единого предложение, вмещённое в эти примерно сто тысяч страниц, полностью истинно. И в самом деле, эти книги и комментарии к ним (ещё около 3700 древних разъяснений, а вместе с ними, быть может, несколько сотен тысяч более поздних комментариев за последнюю тысячу лет) вмещали в себя почти всё, что имеет истинную ценность во всём этом мире.

Только эти книги были абсолютно истинны и абсолютно способны даровать людям жизнь за пределами самой смерти. Если бы они когда-нибудь были утрачены в этом мире, это было бы что-то более серьёзное и непоправимее, чем если бы солнце над нами вдруг погасло.

И вот вдруг я стал очень, очень уверен, что во все оставшиеся мне на этой планете годы я должен — каждый божий день — делать всё, что в человеческих силах, чтобы эти книги уцелели в этом мире, были переведены на современные языки этого мира и разошлись по всей планете как можно шире, к каждой человеческой душе, которой только может быть интересно о них узнать.

В течение следующего десятилетия я помог основать Asian Classics Input Project (ACIP, позже переименованный в ALL, или Asian Legacy Library) с целью найти, оцифровать и сделать бесплатные онлайн-копии всех этих текстов. Я смотрю на это как на проект, который может потребовать ещё нескольких сотен лет. Мне радостно сказать, что нам всё же удалось завершить — примерно за первые двадцать лет нашей работы — оцифровку с возможностью поиска всех почти пяти тысяч трудов, дошедших из древней Индии, и теперь они доступны бесплатно онлайн для широкой публики.

За последние десять лет мы, кроме того, учредили некоммерческую организацию Diamond Cutter Classics, посвящённую обучению молодых учёных тому, чтобы они начали переводить эти труды, и мы уже завершили тысячи страниц готовых публикаций, включая нынешние тома. Список всех трудов — завершённых и тех, что ещё в работе, — вы найдёте в конце этого собрания из четырёх книг. Мне радостно сказать, что за эти прошедшие десятилетия мы привлекли замечательную группу сторонников со всего мира, чтобы они помогли нам воплотить эту мечту в жизнь.

Что касается шестнадцати моментов, это осознание я отнёс бы к [16] «методу» (на санскрите — nairyanika – найрьяника), последнему из четырёх аспектов внутри истины арьи о пути к прекращению страдания. Это признание того факта, что эти записи просветлённого учения — почти буквально единственное, что способно помочь всем людям в этом мире освободиться от боли.

Осталось семь жизней

В последующие минуты на меня накатило несколько волн понимания, касавшихся моих собственных будущих лет. Самым важным было то, что я осознал: мне предстоит прожить ещё семь жизней (считая нынешнюю первой), осмысляя произошедшее со мной и завершая собственный путь через высшие уровни вплоть до самого состояния будды.

Лишь несколько лет спустя — в ходе моего дальнейшего изучения Высшего Знания (Абхидхармой) с Кхеном Ринпоче — я наткнулся на точное описание этих самых семи жизней.[16] На древнетибетском арью, которому предстоит их прожить, называют сипа лен дунпава (техническое написание — srid-pa lan bdun-pa-ba): «тот, кому осталось прожить семь страдальческих жизней».

Так вот, семь жизней страдания — если взять каждую примерно по семьдесят лет, то есть всего ещё около пятисот лет боли до нашего собственного совершенного просветления — большинству из нас, естественно, показались бы настоящей катастрофой. Но ария впервые осознает, сколько целых жизней, наполненных сильной болью и печалью, он пережил до этого момента.

И нет числа, которым можно описать эти полные боли жизни, ведь их общая сумма превосходит любое число. Простая логика — как мы уже упоминали на примере броска двух костей — требует, чтобы у этой жизни была жизнь до неё, которая помогла определить её подробности и события: ничто не происходит из ничего, и никакая причина не может породить непохожий на себя результат. Из лимонных семечек не вырастают арбузы.

И вот арья оглядывается на бесконечные подтверждённые случаи боли и смотрит вперёд, на те самые ещё пятьсот лет всё убывающей боли, а затем — на полное блаженство на всю оставшуюся вечность. Неплохая сделка!

Это конкретное переживание я снова отнёс бы к аспекту [10] — «покой» — внутри истины арьи о прекращении страдания. Это пора покоя, в которой знаешь, что абсолютный покой уже близко, скоро.

Все мы ляжем

У арьи в тот день происходит связанная с этим волна переживания. Каждый из нас в определённый момент жизни — обычно в детстве, со смертью кого-то из родни — осознаёт факт смерти и предположение, что однажды и нам самим придётся умереть.

Мы знаем, что когда-нибудь придётся умереть, и это самая основа человеческой природы — верить, что умрём мы не скоро. Каждый из нас убеждает себя, что — вопреки всей истории всех времён, говорящей об обратном, — именно ему из всех людей, возможно, и не придётся умирать. Или, во всяком случае, каждый ведёт себя так, будто это его глубочайшее убеждение.

У арьи — в день, когда он становится арьей — происходит противоположное переживание. А именно: я увидел наперёд день своей смерти в этой нынешней жизни. Я впервые увидел жизнь как борьбу между мной и гравитацией. И я увидел, что гравитация всегда побеждает.

У меня есть внуки, новые внуки, которые только учатся ходить. Они по-своему милые: например, подтягиваются, ухватившись за стоящий рядом книжный шкаф, наклоняются вперёд и пускаются идти по полу — так, как это делают, они видели, их родители, бабушки и дедушки.

Неизбежно они плюхаются на попу, и тут слои подгузников и одёжек, в которые нам приходится их кутать, оказываются даром небес: мягкой набивки много, и внезапное приземление на пятую точку почти никогда не бывает болезненным. Они просто переползают обратно на четвереньки и пробуют снова.

Они освоят передвижение на этих двух шатких палочках, которые мы зовём «ногами», и пройдут с ними через всю жизнь. Но настаёт день — неизбежно, — когда какая-нибудь болезнь или же просто старость и слабость укладывают их плашмя на спину, и они уже никак не могут ни подняться, ни удержаться на ногах. Своего рода вечное возвращение в младенчество.

Арья вдруг свободен от этой отчаянной надежды жить вечно и видит прямо перед собой день, когда и ему придётся присоединиться ко всему остальному человечеству за всю историю — лечь, позволить гравитации снова убаюкать его и сделать последние вдохи. Из всех людей на свете только арья видит наперёд тот день — через семь жизней, — когда он победит смерть. И из всех людей на свете только арья совершенно уверен, когда и как он ляжет в последний раз в этой жизни.

Это осознание собственного несомненного непостоянства — и миссии, которую они унаследовали: спасать других людей и спасать учения, которые спасают других людей, — делает арий особенно чуткими к тому, что в этой жизни у них осталось лишь считаные минуты, чтобы сделать то, что от них нужно всему миру. Если вы когда-нибудь встретите арью, помните об этом и проявите к нему немного терпения, когда он посреди операции по спасению жизни умирающего пациента — ведь так с ним каждую минуту.

Это предвидение того дня, когда они лягут на землю в этой жизни, я поместил бы в аспект [1], «непостоянство», внутри первой из четырёх высших истин — страдания. Для меня это стоит в одном ряду с трагической смертью моей матери.

На более общем уровне я включил бы сюда, в качестве итога, осознание арьи, что ничто не происходит из ничего и не ведёт в ничто: мы видим, что прожили бесчисленные прежние жизни в боли, прежде чем оказались здесь, — снова и снова стремясь к чему-то и снова и снова умирая. И если мы ничего с этим не сделаем, это будет продолжаться. Это можно отнести к аспекту [7], «исток» (на санскрите — прабхава – prabhava), внутри истины арьи об источнике страдания.

Мы никогда не совершали ни единого поступка без личной корысти

У меня произошло ещё одно переживание — там, с этой группой, перед священными книгами на алтаре; и я почему-то помню, что снова сосредоточился на скамьях в центре храма, где я и другие монахи сидели примерно раз в неделю, чтобы проводить наши буддийские церемонии для прихожан, чьё число неуклонно убывало от старости, — так что почти любой случайно зашедший молодой американец мог войти и воспользоваться опустевшим храмом, чтобы на несколько часов получить полное переживание пустоты!

На этих скамьях я сидел, отдавая своё время и свою преданность прихожанам храма. И мы, монахи, часто пользовались случаем, чтобы вложить в руки и молодым, и старым подарок — шоколадный батончик или новые чётки.

Но вдруг я с грустью осознал, что ни разу за всю свою жизнь не совершил по-настоящему бескорыстного поступка; и, признаться, отнёс бы сюда значительную часть того, чему когда-либо учил за всю жизнь, и книги, которые написал или перевёл (вроде той, что вы читаете сейчас!). То есть: обычно, когда кто-то из нас берётся учить другого — пусть даже чему-то очень святому, — тут замешана какая-то доля гордыни.

Крайняя, доведённая до предела искренность с самим собой — охватывающая каждое действие, которое мы совершаем ради других, — свойственна, думаю, только арье. Всякий раз, когда я протягивал руку, чтобы поделиться чем-то с таким же страдающим человеком, я всегда делал это, по крайней мере отчасти, из личной выгоды: с надеждой, что я им понравлюсь, что люди увидят, какой я хороший.

Я вдруг оценил совет Иисуса о том, что добрые дела следует скрывать от других. И я пообещал себе, что попробую сделать в тот день одно доброе дело — по-настоящему тайное и свободное от корысти. Скоро мы как раз до него доберёмся, и я вам о нём расскажу!

Это осознание нашей неизбежной корысти я бы отнёс к аспекту [6] внутри высшей истины об источнике боли; он называется «причина» (на санскрите — хету – hetu).

Группа шестая. Оставаться рядом с алмазами

Страдание хуже физического

Я уверен, что в тот день у меня в голове проносились и другие мысли, но это всё, что я помню сейчас, спустя пятьдесят лет. Однако я точно помню, что произошло дальше. Я был абсолютно уверен, что мне нужно каким-то образом раздобыть алмаз и поднести его Будде.

В ту пору жизни у меня почти совсем не было денег. Я неподвижно стоял в той северо-восточной части Храма, перед тысячами страниц древних писаний, и смотрел через лужайку туда, где люди подъезжали и парковали свои машины. Там стоял роскошный красный спортивный автомобиль профессора Лафлёра. И тут мне пришла в голову идея!

Я поеду и продам машину, а потом отнесу деньги в ювелирный магазин и куплю алмаз без оправы. Я тихо ушёл, и через несколько минут уже ехал вниз, в соседний городок Лейквуд, где был автосалон.

Когда я подъехал, продавец вышел из конторы и встал рядом со мной у машины. И тут произошло нечто по-настоящему странное. С тех пор как я «коснулся алмазного мира», я не был рядом ни с одним человеком. И вдруг — всё ещё под влиянием пережитого — я понял, что слышу его мысли.

Есть древние книги, которые описывают такого рода явление через прану, или «внутренний ветер», который китайцы называют ци, а японцы — ки. Говорится, что в нашем теле проходят тысячи внутренних каналов праны, три из которых — главные.

Вдоль передней стороны позвоночника проходит «главный», или «центральный», канал. Когда прана, или внутренняя энергия, свободно течёт по этому каналу, наш ум открыт и свободен. Когда мы переживаем прямое видение пустоты, прана течёт в этом канале в полную силу.

По обе стороны от центрального канала проходят два боковых канала, которые обвивают его. Когда мы испытываем гнев или сильное раздражение, один из этих каналов наполняется праной, перекрывая поток «хорошей» праны в центральном канале. Когда же нас охватывают мысли о собственничестве — когда нам не хочется делиться с другими, — праной наполняется другой боковой канал и также перекрывает поток хорошей праны в центральном канале.

Что касается этой праны, то считается, что прана, действующая с полной силой в момент, когда мы напрямую переживаем пустоту, возвращается в нормальное состояние лишь постепенно, скажем, к концу того же дня. Так оно и было в моём собственном опыте, поскольку даже постепенно ослабевающая прана, действующая на полную мощность, достаточна для того, чтобы вызвать те глубокие последующие озарения, о которых мы говорили выше; в том числе и сейчас, в автосалоне, — способность слышать мысли продавца.

Надо сказать, что — как и у всех нас — в моей жизни было бессчётное множество случаев, когда мне казалось, будто я знаю, о чём думает стоящий передо мной человек. Но это было совсем не то же самое, и могу с уверенностью сказать, что этой способностью я не обладал больше никогда — ни до, ни после моего «алмазного дня». Вот как шёл этот разговор — и внутренний, и внешний.

Продавец машин:

Так, а парнишка-то явно наивный. Интересно, вправду ли машина его.

«Ну, привет! Как тебя зовут?»

Майк:

«Меня зовут Майк, и мне нужно продать эту спортивную машину — сегодня, прямо сейчас».

Продавец:

«Документы у тебя есть? На тебя оформлена?»

Майк:

«Конечно», — и я протягиваю ему бумаги.

Продавец:

Ну надо же, а машина и вправду его!

«Ну конечно, поможем. А кем ты вообще работаешь?»

Майк:

«Я повар».

Продавец:

«А где?»

Майк:

«Готовлю в церкви».

Продавец:

Мысленно закатывает глаза. Ну и ну! Парень-то совсем простак! Повар в церкви! Да на нём можно прилично нажиться!

«Без проблем! Как насчёт сотни баксов за твою машину?»

Майк:

«Красавица» профессора Лафлёра стоит, наверное, тысячи три долларов. Но этот алмаз станет сердечным подношением Будде. Не думаю, что мне стоит из-за этого спорить.

«О, отлично! Большое спасибо! Но, слушайте, после этого я останусь без машины. Вы не могли бы подбросить меня до ювелирного магазина в городе?»

Продавец:

«Конечно! Конечно! С радостью!»

И он вручает мне сотню баксов наличными, я подписываю бумаги, и он везёт меня к ювелирному магазину. Это крошечный магазинчик с пожилым хозяином; я говорю ему, что хочу купить самый лучший и самый большой алмаз без оправы, какой только смогу взять за сто долларов или меньше.

Он продаёт мне хороший камень полной огранки в десять пунктов (одна десятая полного карата); пятьдесят лет спустя у меня всё ещё хранится тот чек, который я со временем залил в пластик. Хотя бумага сильно выцвела, у меня есть и фотокопия, сделанная раньше, на которой ясно видны дата и все данные о камне.

Забавно, что теперь у меня не было машины — и у Ринпоче тоже! Я ведь только что её продал! И вот у меня не осталось никакого способа добраться обратно до монгольского храма!

Я прошёл через город до автобусной станции и сообразил, как подобраться поближе к Храму на пригородном автобусе, идущем в Нью-Йорк, и выскочить, где мне нужно. А потом я прошёл пешком остаток пути до Храма и вошёл обратно через боковую дверь. Ринпоче, как обычно, до полудня сидел запершись у себя в комнате за чтением священных книг.

Я подошёл к алтарю, достал алмаз из обёртки и осторожно положил его в самую глубину, за все маленькие статуи Будды, где его никто никогда не увидит. И тогда я почувствовал, что сделал совершенно чистое подношение — всем, что у меня было, — чтобы почтить прямое восприятие пустоты.

В тот вечер мы с Кхеном Ринпоче ужинаем вместе на крошечной храмовой кухне.

«Э-э, Майк, а где машина?» — спрашивает Ринпоче.

«Её больше нет», — отвечаю я, немного испуганно.

«Ты продал её. Продал нашу единственную машину», — говорит Ринпоче. Я молча киваю, испугавшись ещё больше.

«Ты продал её, взял деньги и купил алмаз, — говорит он буднично. — А потом поднёс этот алмаз; спрятал его в самой глубине за алтарём».

Я смотрю на него широко раскрытыми глазами. Он никак не может знать всё это про крошечный камешек, намного меньше ногтя на вашем мизинце.

«Это было хорошее дело, — говорит он. — Очень хорошее дело. Я возьму этот алмаз и поднесу его моему учителю, Триджангу Ринпоче». И со временем он именно так и поступил. А мы довольно долго обходились без машины, а потом кто-то отдал нам допотопный красный «фольксваген-жук», который взорвался на шоссе; но это уже совсем отдельная история.

Триджанг Ринпоче был одним из величайших учителей современности; если вы когда-нибудь читали книгу под названием «Освобождение в наших руках», то именно он записал её по лекциям своего собственного учителя, Пабонгки Ринпоче, и отредактировал, превратив в один из величайших образцов тибетской письменности и мысли в истории.

Какой аспект четырёх высших истин мы здесь связываем? Я думал об этом годами, и у меня есть предположение, которое мне кажется наиболее осмысленным. У меня есть теория, что вселенная устроила так, что мы неспособны слышать подлинные мысли, идущие в головах друг у друга, — просто потому, что мы сошли бы с ума от царящих там шума и неприкрытого своекорыстия. Мне пришло в голову, что этот печальный непрестанный разговор заслуживает названия аспекта [2] — чистого «страдания» как такового (на санскрите duhkha – духкха).

Найди работу!

Остаток «Алмазного дня» я провёл тихо, и когда той ночью я лёг спать, «попкорновая» череда прозрений постепенно утихла; со следующего утра эти волны понимания больше не накрывали меня каждые несколько минут, и я больше не мог читать чужие мысли. Я перешёл к размеренному ежедневному распорядку — семь лет непрерывных занятий с Кхеном Ринпоче и ещё одним монахом, выходцем из Внутренней Монголии, которого местные называли Гевше Наван Гелден; по-тибетски — Геше Нгаванг Келден, — ещё одним беженцем из великого монастыря Дрепунг, который познакомил меня с классическими трудами из шестисотлетней истории этой обители.

Вскоре после Алмазного дня уладили дела с наследством моей матери. Мы жили бедно, но её собственная мать была довольно состоятельной и по совпадению умерла незадолго до моей мамы. А значит, однажды на моём банковском счёте появилась крупная сумма в акциях и наличных. Следующие восемь лет я мог жить и учиться день и ночь; я мог бы оставаться так до конца жизни, но вдруг мы узнали, что наш родной монастырь Сера Мей оказался в отчаянном финансовом положении и мог даже быть вынужден освободить все свои здания.

И вот мы с Ринпоче отдали им всё, что у нас было, — это спасло монастырь, но оставило меня почти ни с чем. Мой учитель усадил меня и завёл разговор, который навсегда изменил направление моей жизни.

«Послушай, Майк. Ты уже видишь, какова монастырская жизнь; ты провёл здесь восемь лет и лишь однажды съездил домой повидать семью — когда умер твой брат, покончил с собой. Ты легко мог бы провести здесь остаток жизни, за учёбой и служением.

«Но я хочу, чтобы ты нашёл работу. Хочу, чтобы ты сам зарабатывал себе на жизнь. Хочу, чтобы ты увидел трудности и испытания, с которыми обычные семейные люди сталкиваются каждый божий день. Когда-нибудь ты станешь учителем; когда-нибудь ты будешь делиться своим буддизмом со всеми этими людьми. Я не понимаю, как ты сможешь делать это по-настоящему хорошо, если у тебя вовсе нет личного опыта того, через что они проходят изо дня в день».

В глубине души я был уверен, что никогда не последую этому совету; но из вежливости к моему Учителю я выслушал и обдумал его. Однажды, находясь в глубокой медитации, я вдруг увидел, что мне следует пойти работать — и работать я должен с алмазами: мне нужна такая работа, где изо дня в день я касался бы алмазов и вспоминал пустоту, которую видел.

До этого я придумал забавный способ находиться рядом с алмазами, чтобы помнить. Как-то, проходя с Ринпоче по местному продуктовому магазину, я увидел в продаже леденцовый сахар — знаете, такие крупные сахарные кристаллы, которые наращивают на палочках и которыми размешивают напиток, придавая ему сладость. Визуально эти кристаллы были довольно похожи на алмазы; и я каждую неделю покупал их и подносил на своём алтаре, чтобы они служили мне Алмазным напоминанием.

Должен сказать, что совет Ринпоче — и то, что я ему последовал, — был одним из важнейших событий во всей моей жизни. Лично я тогда счёл бы, что наличие подлинного, хорошо подготовленного и сострадательного Учителя — и умение жить в обычном мире среди обычных людей — само по себе есть один из шестнадцати аспектов. Я бы добавил это к [15] «средствам» — ресурсам, позволяющим выйти из страдания.

Встреча с Офером

И вот к концу 1980 года я искал работу поблизости от Храма, где мог бы своими руками касаться алмазов каждый день. Помню, я обошёл больше десяти разных ювелирных магазинов по всему округу, прося о работе. Разговор почти в точности повторялся в каждом случае:

«Мне нужна работа, где я мог бы касаться алмазов каждый день».

Хозяин магазина уже насторожился!

«Что ж, у вас есть какой-нибудь опыт в ювелирном деле?»

«Нет, совсем никакого».

«Хм. Что ж, оставьте у меня своё заявление, и мы вам позвоним, если появятся вакансии».

Чего они, разумеется, так и не сделали. Помню одно собеседование в ювелирном магазине, посреди которого какая-то мама затащила свою дочь и заставила проколоть ей уши специальным пистолетом, который был у хозяина. Я выскочил за дверь ещё раньше, чем девочка перестала кричать. Не для меня!

Затем к прорыву привели две вещи. Я начал в больших количествах покупать книги по геммологии и изучать их; и так я узнал, что русские открыли крупные новые алмазные месторождения, а ещё вели очень новаторскую исследовательскую работу над алмазами.

Всё это происходило потому, что алмазы в то время были незаменимы для важных промышленных процессов — таких как резка деталей двигателей и бурение нефтяных скважин. Соединённые Штаты делали всё возможное, чтобы перекрыть русским доступ к мировым поставкам алмазов, и потому русские усердно искали алмазные залежи в собственной стране.

Внезапно Советский Союз захлестнуло алмазами. Либо они наткнулись на настоящую сокровищницу, либо наконец разгадали, как делать подлинные алмазы в лаборатории. Поскольку в Принстоне я намучился с русским языком, я мог (с помощью нескольких словарей) продираться сквозь нужные научные статьи и новостные сводки. Я стал в этой области кем-то вроде эксперта и даже публиковал статьи для мирового алмазного синдиката «Де Бирс» (DeBeers). Я надеялся, что это даст мне «лазейку», чтобы где-нибудь напрямую работать с алмазами!

Примерно тогда же я познакомился с молодым человеком, сортировщиком алмазов в компании под названием «Лазар Каплан» (Lazare Kaplan) — крупнейшем на тот момент поставщике необработанных алмазов в США. Через него я попытался устроиться в эту компанию, но он сказал, что мне придётся получить хоть какое-то геммологическое образование, чтобы меня вообще позвали на собеседование. Он посоветовал мне получить диплом геммолога в нью-йоркском отделении Геммологического института Америки, где я к тому же мог бы приглядеть кого-нибудь, кто взял бы меня работать с алмазами.

Так я и поступил. Одновременно я получил геммологические дипломы и от GIA, и от куда более требовательной Геммологической ассоциации Великобритании. Однажды на занятии GIA по сертификации алмазов в Нью-Йорке преподаватель поднял алмаз, огранённый в особом стиле, известном как «старая рудниковая огранка». Этот стиль огранки практически исчез ещё до 1900 года.

Наш преподаватель спросил нас: «Если покупатель принесёт к вам в магазин кольцо с таким алмазом, что вы сможете о нём рассказать?» Мы все сошлись на том, что можно сказать: он довольно старый и, вероятно, много поколений хранился в семье.

В глубине класса сидел тихий человек, который обычно говорил очень мало, но теперь он поднял руку. «Ну, не совсем, — заметил он. — Алмаз — самое твёрдое из всего, что мы знаем во вселенной, и нет ничего обычного, что могло бы его поцарапать. Поэтому, глядя на алмаз старой рудниковой огранки, невозможно по потёртостям или любому другому признаку определить, огранён он сто лет назад или сегодня утром!»

Весь класс, включая преподавателя, был ошеломлён. Именно так!

Но я думал совсем о другом. Я решил, что познакомлюсь с этим человеком — его звали Офер Азриелант — и посмотрю, не возьмёт ли он меня на работу, если, конечно, у него своя алмазная компания. Я выдумал повод зайти к нему в офис на Манхэттене, и, по великой удаче (прошлые семена), он как раз в тот момент запускал новую компанию бриллиантовых украшений — а одну такую он уже создал у себя на родине, в Израиле.

Andin International Diamond Jewelry

Мы начали работать вместе, и вскоре жена Офера, Айя, прилетела из Тель-Авива, чтобы к нам присоединиться. Мы заняли 50 000 долларов у одного лондонского дилера по имени Шемтов, сняли помещение побольше рядом с Эмпайр-стейт-билдинг и принялись выстраивать нашу линию. Компанию мы назвали «Андин Интернешнл Даймонд Джуэлри» (Andin International Diamond Jewelry).

Мы работали не покладая рук и всё росли и росли, и в конце концов компания «Андин» стала крупнейшей среди многих тысяч производителей украшений в мире — с годовым оборотом около 250 миллионов долларов в год. Я занимал должность вице-президента, отвечавшего за закупку алмазов по всему миру.

Пока все мы живём в телах, которые в скором времени рассыплются в прах — а мы ведь не знаем, насколько скорым может оказаться это время, — нет, кажется, никакого смысла тратить наши бесценные часы на то, чтобы копить всё больше денег и вещей, которые очень скоро придётся оставить позади. Но тот факт, что из этих многих тысяч компаний именно та, что была построена отчасти благодаря глубокому духовному переживанию, стала крупнейшей в своём роде во всём мире, говорит, как мне кажется, кое-что о том, откуда на самом деле происходят все деньги и весь успех.

Я хочу подчеркнуть вот что: когда мы посвящаем себя более глубоким духовным целям — так, как учат древние классические тексты, — мирские цели (я имею в виду, ведь неплохо иметь хорошую машину, которая исправно ездит, или дом, где хватает места для всех дел, которыми вам хотелось бы заняться) появляются сами собой; наша компания это доказывает. Вы можете расслабиться и преуспевать и в этой жизни, и после неё.

За первую неделю в «Андине» я подержал в руках, кажется, три алмаза. К тому времени, когда нашу компанию купил суперинвестор Уоррен Баффетт, мой отдел оценивал около 300 000 алмазов в неделю. Помню, как однажды, спустя уже немало лет после того, как мы начали работать вместе, Офер спросил меня: «Кое-что всегда меня занимало. Вот ты — у тебя диплом с отличием Принстонского университета по религии; ты один из немногих жителей Запада в истории, получивших степень геше в одном из крупнейших буддийских монастырей мира. Какого чёрта ты делаешь в алмазном бизнесе?»

Я рассказываю вам всю эту историю потому, что хочу, чтобы вы поняли, насколько важен алмаз для человека, который напрямую увидел пустоту, — вы были бы готовы двадцать лет подряд ездить в Нью-Йорк по три-четыре часа в день только ради того, чтобы в этот день прикоснуться к нескольким алмазам.

И снова: эти десятилетия рядом с алмазами в Нью-Йорке я бы отнёс к аспекту [11], «красота», — тому же, что и первый алмаз в тот самый первый день. Будь я на вашем месте и всё ещё не определившись, действительно ли Майкл Роуч когда-либо напрямую видел пустоту, я бы принял во внимание этот странный факт — что он провёл рядом с алмазами столько лет.

И, как уже говорилось, в историческом буддизме встречается необъяснённое название — «Сутра Алмазного огранщика»; наряду с главными просветлёнными существами по имени Ваджрадхара («Держатель алмаза») и Ваджрапани («Хранитель алмаза»); и вся та половина учений, известная как Ваджраяна, или Алмазный путь, — где от каждого ученика требуется иметь и использовать ритуальный инструмент — ваджру. Она имеет точную форму сдвоенного восьмигранного кристалла — естественного сращения двух алмазных кристаллов, — форму, довольно обычную для алмазов. Наверняка за всем этим что-то стоит.

Группа седьмая. Передача дальше и следующие 500 лет

Настоящая огранка алмазов

Меня спрашивают, была ли моя компания когда-нибудь причастна к кровавым алмазам — к грязной стороне алмазного бизнеса, — и я могу с чистой совестью сказать, что мы не купили ни единого камня со всего Африканского континента. Мы были изготовителями украшений и потому покупали только алмазы открытого рынка, уже прошедшие огранку, — в центрах огранки вроде Мумбаи, Тель-Авива или Антверпена.

[]И всё же меня охватило сильное желание — догадаться нетрудно почему — освоить тайное искусство огранки алмазов вручную. Мастера-огранщики в Нью-Йорке были редкой породой: они работали лишь с самыми крупными и лучшими камнями в мире — из-за очень высокой стоимости труда и аренды офисов на Манхэттене. Мало кто из мастеров согласился бы годами тратить время на обучение любопытного управленца из ювелирной компании.

Есть у огранщиков алмазов и ещё одна (глупая) поговорка: мол, глупо обучать того, кто потом может отнять у тебя следующий заказ на огранку. Даже если мастер соглашается тебя учить, есть тайные приёмы, которыми он мало с кем поделится — даже с самым ценным учеником.

Но здесь, как часто случалось в моих алмазных похождениях, мне повезло. За несколько лет до того я нанял секретаршу из офиса одного раввина — Рэйчел Шмуэлоф. Мы с Рэйчел, по сути, вместе выстроили всю работу по закупке камней в «Андине», и в какой-то момент я узнал, что её муж, Сэм Шмуэлоф, — мастер огранки алмазов, причём в самом сердце Алмазного квартала на Манхэттене!

Мы договорились, и много месяцев подряд поздними вечерами я плёлся в мастерскую Шмуэля, чтобы освоить ремесло. Однажды я дошёл до того, что раскрыл секрет создания совершенного камня (которым с вами не поделюсь), — и тогда понял, что могу отпустить свою вполне буквальную карьеру огранщика алмазов. Я даже купил у Сэма старый станок для огранки и незаметно установил его в унылом недостроенном подвале маленького храмного дома, где мы жили; но я всё время терял камни, которые падали и терялись в грязи, и в конце концов бросил это дело.

Эту буквальную огранку алмазов — да и само желание ею заниматься, по сути, — я причисляю к ещё одной грани аспекта [11], «красота».

Алмазный огранщик: Будда о том, как управлять вашим бизнесом и вашей жизнью

Где-то в середине 1990-х я пытался придумать, как упорядочить нашу растущую базу оцифрованных древних книг — она уже насчитывала больше тысячи рукописей. Я написал в интернете эссе об одном фантастическом проекте (невозможном при тогдашних вычислительных мощностях), в котором пользователь базы принимал облик аватара — например, орла — и затем летел через город, где каждое здание представляло разные классические тексты. Ты просто взмываешь к окну той книги, которую хочешь изучить, влетаешь внутрь, что-то говоришь (или клекочешь) в стену — и нужный тебе текст появляется.

Самое забавное в этом плане было то, что каждый из пяти районов Города представлял одну из шести великих тем буддизма. Манхэттен — остров посреди Нью-Йорка — мы могли разделить на две ветви Срединного пути (мадхьямаки); а это позволяло неожиданным причудам Бронкса взять на себя секретные учения (Алмазный путь).

Оказалось, что редактор отдела религии в издательской корпорации «Даблдей» (Doubleday Publishing Corporation) — крупнейшем на тот момент книжном издательстве в Соединённых Штатах — наткнулся в интернете на моё небольшое эссе и сразу заинтересовался. В один очень загруженный день он позвонил мне в офис. Я сижу между двумя столами, усыпанными россыпью алмазов, и стараюсь не смахнуть телефонным шнуром целую горку на пол.

«Привет, Майкл, это Трейс Мёрфи, звоню из Верхнего Манхэттена, — я подумал, не могли бы мы поговорить!»

Ага! Наконец-то рекрутер предложит мне двойную зарплату, чтобы я перешёл в другую ювелирную компанию! Мне и здесь хорошо, но послушаем, что он скажет.

«Да, чем могу помочь?»

«Видите ли, я наткнулся на то ваше эссе в интернете — о новой концепции каталогизации всех буддийских книг в истории. Я был по-настоящему впечатлён!»

Я чуть не падаю со стула. Я был уверен, что её никто и не читал, — да и что никому вообще нет дела до того, чтобы занести в каталог все буддийские книги в истории.

— Ну так вот, — продолжает Трейс, — мы хотели бы, чтобы вы написали для нас книгу.

— Какую книгу?

— Любую, какую пожелаете! — смеётся Трейс (а этот парень мне начинает нравиться). — И мы заплатим вам пятьдесят тысяч долларов авансом!

Вот теперь я и правда падаю со стула. К году, когда пишутся эти строки, это была уже сумма больше ста тысяч долларов — причём ещё до того, как книга была начата. Позже я узнал, что Трейсу приходило по почте около полутора тысяч рукописей в неделю, безо всякой просьбы, от жаждущих славы авторов; а тут он сам звонил никому не известному писателю.

И всё же во всё это как-то трудно поверить.

— А какие книги вы издавали в последнее время? — спрашиваю я.

— Я только что закончил редактировать книгу Матери Терезы, а до этого выпустил биографию Папы Римского, — говорит Трейс. А это ведь чуть ли не две самые важные религиозные фигуры в мире на тот момент!

— Ну хорошо! Только деньги мне не нужны. Я не люблю брать деньги за то, чего ещё не сделал.

— Но вы должны их взять, — снова смеётся он. — Аванс — часть процесса.

Я согласился и стал работать дома, в свободное время, — а точнее, сидя в монгольском храме, на том самом месте, где я напрямую прикоснулся к пустоте.

Книга, которую я задумал, была рассказом о духовном пробуждении, что я пережил вместе со своим ангелом, Вероникой, в саду нашей церкви, когда мы были подростками, — и мне казалось, что оно очень похоже на историю Данте и Беатриче из знаменитой «Божественной комедии», написанной примерно семью веками раньше.

Только вот, помимо встречи с буддой, мой герой в разные ночи наталкивался на разных буддийских мыслителей последних нескольких тысяч лет и у каждого учился чему-то своему. Мне было очень весело наделять каждого Мастера собственным характером — каждый из них был списан с одного из учителей за мои двадцать пять лет учёбы ради степени геше, и в Храме, и за рубежом, в монастыре Сера Мей.

Когда я как раз заканчивал эту книгу, которую назвал «Сад», — я одновременно завершал серию из восемнадцати курсов на английском, задуманных, чтобы передать иностранцам суть курса геше за шесть лет вместо двадцати пяти. Я вёл эти курсы бесплатно пять вечеров в неделю на Манхэттене; учебная группа быстро выросла с пяти человек почти до ста, и мы снимали всё бо́льшие и бо́льшие помещения — пока не оказались в Доме собраний друзей на Пятнадцатой улице, прекрасной квакерской церкви в нью-йоркском Ист-Виллидже.

Один из этих курсов был построен на «Сутре Алмазного огранщика»; помню, как заканчивал бо́льшую его часть в больничных приёмных, пока Кхен Ринпоче проходил какие-то процедуры. Вдруг я увидел способ соединить эту сутру с книгой деловых и личных советов, основанных на её принципах. Я позвонил Трейсу и упросил его на второй книжный контракт — ещё даже не закончив первую книгу.

Он сказал: дерзайте, — и я буквально дописал рукопись в последний день перед тем, как уйти в глубокий трёхлетний молчаливый ретрит в пустыне Аризоны, в 2000 году. Помню, как передал её своему помощнику прямо перед тем, как пройти через главные ворота — в последний раз за тысячу дней.

«Алмазный огранщик» с тех пор стал международным бестселлером, выдержавшим не только юбилейное издание к 10-летию, но и к 20-летию; что касается пиратских версий, то их точное количество никто не знает, но, по всей видимости, книга разошлась тиражом в несколько миллионов экземпляров и была переведена на более чем 30 языков.

Я верю, что — в конечном счёте — образ огранки алмаза находит глубокий духовный отклик в каждом человеке: на каком-то уровне мы все ощущаем пустоту и её силу поднять нас на более высокую ступень эволюции — бессмертную и бесконечно мудрую. Пусть мы и не видели тех светящихся образов, что создают каждую деталь нашего мира из семян, посеянных в нашем уме тем, насколько по-доброму мы обращаемся с другими живыми существами, — но на каком-то уровне мы все знаем: на каком-то уровне мы все знаем, что должны быть добры друг к другу.

И снова я отнёс бы эту литературную «огранку алмаза» к аспекту [11], «красота», внутри истины арьи о прекращении страдания.

Море перемен

За те примерно двадцать лет, что прошли с окончания того трёхлетнего ретрита, выход книги «Алмазный огранщик» дал начало множеству организаций, посвятивших себя тому, чтобы применять мудрость алмаза в самых разных областях человеческой деятельности. Asian Legacy Library (ALL) продолжает дело Asian Classics Input Project (ACIP) — находит, сканирует и готовит для своей бесплатной онлайн-базы тексты с возможностью поиска; в этой базе теперь десятки тысяч наименований. Мы надеемся в ближайшие десятилетия завершить работу над всеми великими книгами Азии — а их около трёхсот тысяч. Бо́льшую часть первых десятилетий проекта оплачивала моя компания бриллиантовых украшений.

Переводческая команда Diamond Cutter Classics (DCC) за последние десять лет перевела многие тысячи страниц этой древней азиатской классики на современные языки и провела тысячи часов бесплатных онлайн-занятий по переводу с языков этих текстов. Издательство Diamond Cutter Press (DCP) выпустило многие из этих книг, а через свои филиалы по всему миру — ещё и вторичные переводы на многие языки. Diamond Cutter Jewels (DCJ) создавала и продавала дизайнерские бриллиантовые украшения, чтобы собирать средства на поддержку всех этих начинаний.

Курсы, которые я написал в Нью-Йорке, разрослись — сначала через Asian Classics Institute (ACI), а затем через организацию 5 Houses. Многие тысячи людей по всему миру прошли эти курсы объёмом в тысячи страниц. Diamond Cutter Institute Global (DCIG) вот уже семнадцать лет обучает десятки тысяч клиентов по всему миру нерелигиозным, ориентированным на бизнес занятиям, основанным на древней классике. Sedona College of International Management (SCIM) двенадцать лет готовил сотни бизнес-коучей для этого дела.

Ретритный центр Diamond Mountain — который деловой журнал Forbes недавно назвал вторым лучшим местом в Соединённых Штатах, куда можно уехать полюбоваться звёздами, — вот уже больше двадцати лет даёт возможность совершенно молчаливого ретрита многим тысячам людей со всего света.

Ученики и друзья следующего поколения основали успешные проекты по всему миру; например, Diamond Silk Entrepreneur University (DSEU) строит учебную программу вокруг классической литературы древнего Шёлкового пути — и сейчас эта программа проходит оценку для официальной аккредитации. А организация Innovation Retreats (IR) проводит деловые ретриты для предпринимателей со всего мира, которые ищут новые источники инноваций.

Я упоминаю все эти проекты, рождённые после моего переживания алмазного мира, потому что надеюсь передать вам ощущение огромной волны причин и следствий, что катится сквозь множество жизней и миров. И снова: я не могу видеть свои прошлые жизни напрямую — но я вижу их безошибочными глазами простой логики.

Ничто не происходит из ничего. У каждого события и у каждой детали нашей мысли есть предшествующая причина — точно так же, как высокое дерево во дворе перед домом свидетельствует о принципе древесных семян, которых мы никогда не видели.

И помните, что эти ментальные семена буквально создают вас — и ваш мир, и всё, что когда-либо в этом мире происходит. Сам процесс прямого видения пустоты — единственное, что способно спасти человечество от бесконечных кругов смерти и страдания, — подобен огромной океанской волне, которая рождается в самой глубине множества прошлых жизней, а затем катится дальше, становясь всё больше и мощнее, пока не наступит день, когда волна разобьётся — и мы прикоснёмся к тому алмазному миру.

А потом на берегу, где та волна складывает свою воду, столетиями растёт и ширится жизнь. Миг прямого касания пустоты — вовсе не миг, а целый эон перемен во всей истории самой жизни.

Этот последний раздел — неизбежные общественные последствия того, что человек коснулся алмазного мира, — я бы отнёс к аспекту [12], «выход» (nihsarana – нихсарана на санскрите), внутри высшей истины о прекращении страдания.

Продолжение учёбы

Здесь я хотел бы добавить ещё один короткий совет для всех. Чтобы коснуться алмазного мира, нужно очень много формально изучать классические труды буддизма; вот почему у нас здесь вообще есть этот огромный четырёхтомный трактат о пустоте, написанный Чже Цонгкапой.

Но важно сказать: даже после того, как напрямую увидишь пустоту, наши учёба и практика только-только начались. Увидев пустоту, я сам прошёл весь традиционный двадцатипятилетний курс геше, Мастера буддизма, чтобы придать своему переживанию долгосрочную структуру и опору. Я искренне верю, что даже после такого переживания, какое случается на планете лишь раз, нам по-прежнему нужны постоянные изучение и медитация над классическими трудами, созданными до нас.

То же касается и монашеского посвящения, и принятия других обетов нравственного поведения — таких как обязательства бодхисаттвы и алмазного пути. Я жил монашеской жизнью в монгольском храме — вместе с примерно пятнадцатью старшими монахами — восемь лет, прежде чем Кхен Ринпоче позволил мне принять посвящение. То есть спустя восемь лет после того, как я уже достиг высшей цели учёбы и практики.

И здесь у нас есть пример первых пяти учеников Лорда Будды — тигрят. Мы уже упоминали, что каждый из них увидел пустоту; но стоит сказать и о том, что каждый из них к тому же стал монахом — первыми пятью монахами сангхи, то есть общины нашего Будды. Они были настолько готовы принять посвящение, что волосы у них сбрились, а золотые одеяния сложились вокруг их тел сами собой — стоило лишь Лорду Будде сказать: «Идите ко мне».[17]

Крайне важно, чтобы мы оценили эту связь между нравственностью, скреплённой обетами, и прямым переживанием пустоты. Мы уже узнали, как — во время переживания «кастрюли на плите» — мы впервые видим напрямую, что наш мир и вправду есть построение из светящихся образов, исходящих из кармических семян в нашем уме. Тогда держаться распорядка нравственных предписаний — единственный способ прожить свою жизнь, ведь каждая мелочь этой жизни вытекает из семян, посеянных таким образом жизни. А прямое видение пустоты — единственный способ, которым человек может навсегда закрепить это понимание внутри себя.

Мои близкие друзья знают, что в мой распорядок дня обычно входит пять часов учёбы и созерцания — включая перевод классических трудов на современные языки — и ещё целый час глубокой медитации. Остальная моя жизнь после полудня тогда устраивается сама собой, и речь идёт о серьёзной работе — управлении более чем сорока успешными компаниями и организациями, теперь, в возрасте семидесяти трёх лет. После почти пятидесяти лет такого распорядка я верю, что подобная дисциплина создаёт очень счастливую и успешную жизнь.

В современном мире сюда входит то, что мы с друзьями называем «Читальный Клуб доброй ночи». Это общий уговор, которого мы все держимся, — убирать нашу электронику, телефон, компьютер, телевизор, к десяти вечера. За этим следует несколько минут чтения великих классических трудов мудрости в переводе (вроде того, что сейчас у вас в руках); а затем крепкий, полноценный ночной сон и подъём в шесть утра.

Один из первых американских философов, Бенджамин Франклин, заметил: «Кто рано ложится и рано встаёт, тот здоровье, богатство и мудрость найдёт». Раннее-раннее утро, пока весь остальной мир ещё не пустился в свой ежедневный бег, — лучшее время для практикующего.

И снова: разные составляющие «продолжения учёбы», которые мы описали в этом разделе, я бы отнёс к аспекту [15] — «средство» (pratipatti – пратипатти на санскрите), делающее возможной четвёртую истину, путь к прекращению страдания.

Жить вместе с миром

Здесь есть, пожалуй, ещё один, последний вопрос, который нам стоит разобрать. Как я описал своё переживание учителю в тот судьбоносный день и как говорил о нём с другими монахами, с которыми жил, и с учителями и друзьями всю остальную жизнь?

В тот день, когда я увидел пустоту, во мне произошло ещё одно сильное осознание: о том, что со мной случилось, говорить не следует. Тогда я не знал точно почему; но я знал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Позже я получил намёк на ответ. Кхен Ринпоче разрешил одному аспиранту из университета приезжать к нам на несколько недель кряду, чтобы брать особые занятия по теме его диссертации. Помню, как мы вдвоём стояли на шоссе неподалёку от храма и ждали, чтобы поймать автобус.

Этот студент вдруг заметил мне, что я сделал большую глупость, продав свой роскошный красный спортивный автомобиль почти задаром — только чтобы сделать подношение в храме. Я скосил взгляд на его лицо и на одну секунду подумал: может быть, внутри него сидит демон — ровно на те несколько фраз.

Я человек не суеверный, и я почти никогда не думаю о чертях или демонах. Но я и вправду верю, что в тот день видел, как один из них завладел человеком — пусть всего на несколько фраз. Вскоре после этого в жизни этого человека случились какие-то ужасные и печальные обстоятельства, и мне всегда казалось, что его настрой как-то сильно этому поспособствовал.

Многие годы я думал, что в лучшем случае люди просто не поверят мне, если я опишу своё переживание пустоты; а в худшем — станут критиковать его по своему неведению и тем навлекут на себя страшные беды. Что до моих учителей, мне казалось неуместным говорить о вещах, из-за которых могло бы показаться, будто я считаю себя выше их; а так я никогда не думал — даже при том, что они, похоже, и не прошли через то же самое переживание.

И потому о том, что вы читаете здесь, я рассказывал лишь очень постепенно и лишь отчасти — близким друзьям и ученикам. Теперь же, когда моё здоровье под угрозой, а годы мои преклонные, я чувствую, что должен оставить как можно более подробную запись.

За свою жизнь я встречал циничных людей — особенно в средствах массовой информации, но также, например, и вполне благонамеренных духовных искателей, — которые высмеивали мои взгляды и образ жизни или нападали на них. Здесь я говорю им: нет смысла тратить на меня своё невосполнимое время и дыхание, если я не тот, кем себя называю. Идите и живите своей жизнью, потратьте те немногие драгоценные часы этой жизни на что-то доброе и ценное для вас самих. Эти слова сейчас не для вас; но обещаю, что сберегу их — и однажды, когда вы будете готовы, вы им порадуетесь! Просто расслабьтесь.

Эта «сдержанность арьи» — распространённая тема в том, как писания трактуют пустоту: они говорят, что человек, увидевший пустоту, может оказаться не в силах полностью описать её другим. Но это скорее замечание о самих этих «других», нежели намёк на то, что пустоту нельзя описать так, чтобы помочь другим её увидеть. Иначе, к примеру, не было бы никакого смысла в десятках тысяч страниц сутр Владыки Будды о «совершенстве мудрости» — праджня парамите (в точном написании — prajñā pāramitā). Да и в конце концов, даже сам Будда те самые знаменитые семь недель после полного просветления медлил, прежде чем рассказать пятерым своим тигрятам о том, что увидел.

Не учить пустоте, когда время ещё не готово, тоже можно, я бы сказал, отнести к аспекту арьи [15] — «средства» — в форме духовного образования.

Нянчить планету

Есть один последний образ из того дня, когда я коснулся пустоты. Это происходит почти ровно через пятьсот лет от нынешнего момента. В тот день я достигаю просветления и сам становлюсь буддой. Я знаю, что буддийская классика описывает это как становление силой на каждой планете во вселенной; но я также знаю, что у меня будет особая связь с одним, отдельно взятым миром.

Есть один устойчивый образ: я смотрю на этот мир сверху; а рядом со мной — просветлённое существо моей собственной жизни, моя жена Вероника. Я вижу, что каждый из нас будет жить так, пока мудрость алмаза распространяется в этом мире.

Краткий обзор шестнадцати аспектов, или моментов

Завершая наш разговор, давайте дадим краткий обзор того, как — исходя из моего собственного переживания прямого прикосновения к пустоте — я описал бы знаменитые шестнадцать аспектов, или «моментов», четырёх высших истин. Иногда я буду приводить здесь переживания, личные для моей собственной жизни, но они призваны помочь вам подобным же образом распределить и ваши собственные переживания. То есть каждому из нас предстоит пройти шестнадцать моментов по-своему; и то, что я предлагаю здесь, нужно лишь для того, чтобы помочь вам заполнить пробелы в вашем собственном списке. Иностранные слова в скобках — это наиболее близкая передача произношения древнего санскритского оригинала, а следом — то же самое для его тибетского эквивалента.

Мастер Васубандху (ок. 350 г. н. э.) даёт похожий совет о четырёх истинах в своём «Подробном комментарии на сутру, преподанную высшим существом по имени "Бесконечная мудрость“»:

Вот как вам следует поступать, если вы встретите человека, способного схватывать вещи не более чем по краткому изложению. С такими людьми можно работать, просто назвав им — не более того — названия четырёх высших истин.

Если же вы встретите того, кто лучше понимает при некоторой доле подробностей, то преподайте ему такую версию четырёх высших истин, где вы разбиваете те же самые четыре истины на шестнадцать аспектов, или «моментов».[18]

Здесь есть ещё два замечания, которые полезно сделать об этих шестнадцати. Во-первых, похоже, что изначально их могло быть больше или меньше шестнадцати; часто возникает чувство, что набор из четырёх четвёрок задуман прежде всего ради симметрии. Великий Сэра Джецюн Чокьи Гьельцен даёт ценные замечания об этом в своём диалектическом разборе великой «Драгоценности постижений» следующего Будды — Майтреи.[19]

Во-вторых, признаётся, что некоторые аспекты могут перекрываться друг с другом, так что отдельное переживание может соотноситься более чем с одним аспектом; мы, безусловно, почувствовали это и в нашем разборе здесь. В качестве примера: сам Чже Цонгкапа описывает пересечение того, что относится и к истине о пути к концу страдания, и к самой истине о страдании. Это, говорит он, относилось бы, к примеру, к случаям медитации у того, кто находится в периоде сразу после того, как впервые напрямую увидел пустоту.[20]

А пока — вот попытка одного арьи помочь вам открыть настоящий смысл шестнадцати аспектов в вашей собственной жизни, что неизбежно и предстоит сделать каждому из нас —

Шестнадцать аспектов, или моментов, кратко

A. Моменты истины о страдании (духкха, дук-нгел)

[1] Непостоянство (анитья, митакпа)

— Долгая болезнь и смерть моей матери, особенно как я видел это в обострённом состоянии во время наших совместных занятий буддизмом в Гималаях. Прямое восприятие арьи — сразу после видения пустоты — того, как он сам ляжет плашмя на землю, мёртвый, в конце этой нынешней жизни

[2] Страдание (духкха, дук-нгел)

— Способность арьи, позднее в тот самый день, когда он напрямую увидел пустоту, напрямую слышать внутренний разговор других людей и то, насколько остро корыстен этот разговор

[3] Пустота (шунья, тонгпа)

— Пустота (здесь как подкатегория первой высшей истины) не в смысле отсутствия объекта, существующего со своей стороны, а скорее в смысле бессмысленности жизни, сосредоточенной лишь на накоплении денег и материальных благ

[4] Отсутствие собственной природы (анатма, дакмей)

— Истина об отсутствии собственной природы, снова как подкатегория первой высшей истины: то, что никакое нежелательное переживание не обязано быть лишённым всякой ценности лично для нас; ничто не «бесполезно» со своей стороны — мы можем, например, извлечь урок из боли расставания

B. Моменты истины об источнике страдания (самудая, кунджунг)

[5] Источник (самудая, кунджунг)

— Именно негативные семена в моём уме прежде всего порождают моё постоянно повторяющееся личное существование, полное смерти и боли

[6] Причина (хету, гью)

— Осознание арьи, что всякое действие, которое он когда-либо совершал в своей жизни до сих пор, — даже добрые дела — было глубоко продиктовано своекорыстием

[7] Источник (прабхава, раб ту кьева)

— Осознание арьи, что ничто не возникает из ничего и не ведёт в ничто: мы прожили бесчисленные прошлые жизни в боли, прежде чем оказались здесь, — стремясь и умирая снова и снова, — и, если мы что-то с этим не сделаем, это будет продолжаться

[8] Фактор (пратьяя, кьен)

— То, как светящиеся образы, возникающие из семян, посеянных нашими прошлыми делами — хорошими или плохими, — выходят из нашего ума потоком, миллисекунда за миллисекундой, и соединяются, создавая людей и мир вокруг нас

C. Моменты истины о конце страдания (ниродха, гокпа)

[9] Конец (ниродха, гокпа)

— Благодаря нашему прямому переживанию ментальных семян и светящихся картин во время «кастрюли на плите» или подобного события все семена, которые могли бы создать для нас образ низшего перерождения, оказались предотвращены или «испорчены»: какие-то у нас, возможно, ещё остались с прежних времён, но они — как загубленные семена цветов, из которых никогда больше не вырастет целого растения в нашем саду. Позже в тот же день мы напрямую видим пустоту и «вступаем в поток», ведущий прямо к состоянию будды, полностью прекращая все перерождения в страдании; познавая все вещи; и помогая всем живым существам. Наконец, в этот момент мы видим и то, что ни вещи, ни живые существа — включая меня самого — никогда не происходят ниоткуда, кроме как из ментальных семян, которые я посеял, помогая другим или причиняя им боль в прошлом

[10] Покой (шанта, шива)

— Сразу вслед за прямым видением пустоты — прямое переживание бодхичитты: прямая встреча с каждым живым существом во вселенной и личное обещание им, что я сам достигну полного просветления, а затем приду спасти и их. Прямое восприятие арьей того, что ему осталось пройти семь жизней, прежде чем он станет просветлённым существом

[11] Красота (пранита, гьяномпа)

— Каждый арья, каждый человек, кто напрямую видит пустоту, сразу после этого восприятия ищет в этой обычной реальности что-то, что могло бы навсегда напоминать ему о высшей реальности, которую он только что увидел напрямую, но которую, возможно, не сможет видеть, когда захочет, пока не достигнет более высокого уровня. Каждый арья приходит к алмазу — самой близкой к пустоте обычной вещи (хотя на самом деле не такой уж близкой), — и это потому, что алмазы представляют собой физический «абсолют» (самое твёрдое во вселенной); потому что они «невидимы» (совершенно прозрачны); и все внутренне совершенно одинаковы (чистый углерод), где бы они ни существовали. Вот почему имя «алмаз» вновь и вновь появляется в древних книгах мудрости; например, в «Сутре Алмазного огранщика», и в именах просветлённых существ со словом «алмаз»; и в выражениях вроде «алмазный путь». Сюда же мы относим неоспоримое желание тесно работать с настоящими алмазами или их изображением до конца жизни арьи — после прикосновения к алмазному миру. Это может включать, в частности, буквальное обучение огранке алмазов; но, безусловно, включает и передачу учений о пустоте в книгах и наставлениях

[12] Конец (нихсарана, нгепар джунгва)

— Неизбежные последствия для окружающего общества в течение долгого времени после того, как человек напрямую коснулся пустоты; работа нового арьи на весь остаток этой жизни и на все последующие жизни

D. Моменты истины пути, ведущего к прекращению страдания (марга, лам)

[13] Путь (марга, лам)

— Изучение принципов, стоящих за глубокой медитацией, и затем регулярная практика, которая очень постепенно, но верно позволяет нам взойти к шаматхе — состоянию, в котором мы способны оставаться в однонаправленной, сосредоточенной медитации час и дольше. Упрощение множества мелких и крупных деталей нашей повседневной жизни ради достижения этой сосредоточенности. Сохранение внимательности к собственному «я». Приведение в порядок наших финансов, чтобы помочь освободить ум

[14] Логика (ньяя, рикпа)

— События прошлых жизней (особенно те, что способствуют нашему прямому видению пустоты в этой жизни), которые мы «воспринимаем» логически, двигаясь в обратную сторону от сильных событий или склонностей, что проявляются у нас в нынешней жизни, — особенно в детстве

[15] Средство (пратипатти, друппа)

— Глубокое и долгосрочное изучение буддийской классики, особенно пяти предметов геше, под руководством сведущего мастера. Преданное и усердное служение Дхарме и учителям Дхармы. Почитание всех изображений просветлённых существ так, как если бы они были самими этими существами. Наличие подлинного, хорошо подготовленного и сострадательного Учителя — и умение жить в обычном мире среди обычных людей, чтобы им помогать. Продолжение — даже после того, как мы напрямую увидели пустоту, — глубокого и непрерывного изучения буддийской классики. Принятие морального кодекса — такого как монашеское посвящение, обеты бодхисаттвы или секретные обязательства — в осознании того, как это постоянно сеет вокруг меня реальность. Приверженность ежедневной духовной практике, включающей отведённые периоды для медитации и изучения классики, без моей электроники, — и в том числе регулярный режим с восемью часами ночного сна и ранним подъёмом ради этой практики. Не говорить о том, что коснулся пустоты, и о подобных вещах, пока слушатель по-настоящему не готов

[16] Метод (найрьяника, нгепар джинпа)

— Изучение и медитация над древним принципом чи-чедрак: качество и характерное; здесь мы постигаем тонкости связи между качеством «машинности» вообще и конкретной реальной машиной в нашей жизни, которая для этой машинности характерна. Личное осознание того, что письменные записи просветлённого учения — почти буквально единственное, что способно помочь всем людям в этом мире освободиться от боли

[]

Курс изучения и практики

Прошу прощения, если я слишком затянул это предисловие к классическому труду великого Чже Цонгкапы о пустоте; но я твёрдо чувствую, что его крайне техничное (и предельно точное) изложение прекрасно идёт рука об руку с рассказом о том же самом материале с точки зрения чисто личного опыта.

Я лично верю, что если вы сами для себя решите посвятить немало времени и сил тому, чтобы проработать учения о пустоте с этих двух сторон — техническое изложение и личный опыт, — то это станет наилучшим употреблением тех месяцев и лет, что ещё остались у вас в этой жизни. Позднее в жизни вы осознаете, что это было самое лучшее, что вы могли сделать с этой вашей бесценной жизнью.

Я намерен продолжить эту работу, разрабатывая практические курсы для людей разного склада, чтобы взрастить в них те постижения, которые мы здесь обрисовали. Я призываю вас заходить в интернет и следить за этими курсами по мере того, как их выпускают организации — каждая со своим особым уклоном и своими правилами — такие как 5 Houses (5H); Classics Soft Power (CSP); Innovation Retreats (IR); Diamond Silk Entrepreneur University (DSEU); и Yoga Studies Institute (YSI). Соответствующие переводы подлинных и древних классических текстов, относящихся к этому материалу, будут и дальше выходить усилиями переводчиков древней азиатской литературы из Diamond Cutter Classics (DCC); издательства Diamond Cutter Press (DCP); и Asian Legacy Library (ALL). Надеюсь увидеть вас там, где мы сможем работать вместе.

Геше Майкл Роуч

Дом Радуги

Римрок, Аризона

США

25 июня 2026 года

Сноски

[1] Высшая форма жизни: то, как нацистская партия во время Второй мировой войны извратила древнее санскритское слово «арья», вложив в него смысл «высшей расы» — ценой миллионов других драгоценных человеческих существ, — это, разумеется, чуть ли не самое неправильное употребление этого слова, какое только можно вообразить.

[2] Исследования реальности: точное написание dpyod-pa; см. л. 394a работы, указанной ниже в биографической записи %%S155 (электронный текст ACIP KL00287, Часть вторая).

[3] Причина и следствие: см. л. 121b части первой его труда «Прекрасное разъяснение, нить золотых чёток» (%%S05412, %%B70).

[4] Типичный источник шестнадцати: см. лл. 394a–394b, снова из части второй.

[5] «Уничтожение галактики»: см. лл. 65b–66a текста (%%S156, TD02690).

[6] Истина пути: см. л. 69b работы (%%S59, TD04024).

[7] Полностью освобождается: см. л. 69b этой другой работы (%%S157, TD03901).

[8] Великолепное Мужество: мой любимый источник этого рассказа — «Сутра золотого света», существующая в нескольких версиях; см., например, л. 392a %%S96, KL00556.

[9] Группа пятерых: пятерых мы видим здесь на рисунке, сделанном с рельефной резьбы Кушанской эпохи, датируемой II веком. Часть камня отколота и украдена, но справа всё ещё можно различить руку Владыки Будды в жесте учения. Вот хорошие источники этой истории: «Обширный комментарий по азам нравственности, основанной на обетах» Мастера Кальяны Митры (библиографическая запись %%S158, электронный текст ACIP TD04113), л. 215b; «Сутра о превосходном повороте колеса дхармы» (%%S159, KL00031), лл. 271a, 273a, 422a; и «Сутра под названием „Игра повсюду“» (%%S115, KL00095), л. 326b.

[10] Остальные четверо достигают пустоты: подробное описание см. на лл. 25a–25b первого тома «Освещения драгоценности» великого Кедрупа Тенпы Даргье (1493–1568) (%%B23, SL00009).

[11] Первая буддийская монахиня: подробности о том, „кто кем стал“, см., например, на л. 291a комментария к рассказам о прошлых жизнях Мастера Вирьясинхи (%%S160, TD04460). См. также л. 206a другой версии «Сутры золотого света» — %%S96, KL00555.

[12] Колесо, созданное для них: подробности обоих рассказов см. в предисловии к изданию Diamond Cutter Classics «Остановить круг печали. Буддийское учение о колесе жизни» (%%E11).

[13] Поворот четырёх истин: хорошее разъяснение см. у Сера Джецюна Чукьи Гьельцена (1469–1546) на л. 25b его обзора труда Чже Цонгкапы «Различение буквального и образного» (%%B77, S06820).

[14] Особое видение: к сожалению, раннюю разговорную форму этого слова — випассана — в наше время стали путать с шаматхой, а затем и с ранней практикой Абхидхармы: наблюдением за вдохом и выдохом (ānāpāna) как за грубым подготовительным этапом, чтобы сперва успокоить ум.

[15] Красота: древний тибетский перевод — гьяномпа, в написании gya nom-pa; это почти то, что греческие учёные называют hapax legomenon: уникальное слово, которое, как правило, встречается только в этом единственном контексте четырёх высших истин. Поэтому оно очень удобно: по нему легко находить обсуждения четырёх истин среди многих тысяч древних буддийских рукописей.

[16] Семь жизней: см. л. 20a классического труда Мастера Васубандху «Сокровищница Высшего Знания» (%%S36, TD04089).

[17] «Идите ко мне»: см., например, л. 238a труда Мастера Абхаякарагупты «Драгоценность истинной мысли Способных» (%%S150, TD03903).

[18] 16 аспектов, или «моментов»: см. л. 14b текста (%%S161, TD03994).

[19] Постижения следующего Будды: см. лл. 35b–36a первого тома труда (%%B78, S06815-1).

[20] Перекрывание аспектов: см. л. 121a первого тома его «Нити золотых чёток» (%%B70, S05412).